Сергей Григорьевич Зайцев 
Темная мишень

Метро – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6148098
«Метро 2033: Темная мишень : [роман] / Сергей Зайцев»: АСТ; Москва; 2013
ISBN 978-5-17-077031-1
Аннотация

«Метро 2033» Дмитрия Глуховского – культовый фантастический роман, самая обсуждаемая российская книга последних лет. Тираж – полмиллиона, переводы на десятки языков плюс грандиозная компьютерная игра! Эта постапокалиптическая история вдохновила целую плеяду современных писателей, и теперь они вместе создают «Вселенную Метро 2033», серию книг по мотивам знаменитого романа. Герои этих новых историй наконец-то выйдут за пределы Московского метро. Их приключения на поверхности Земли, почти уничтоженной ядерной войной, превосходят все ожидания. Теперь борьба за выживание человечества будет вестись повсюду!
После разгрома Санитаров Дмитрию Сотникову приходиться вернуться в метро и пойти на кабальную сделку с главой особого отдела Таганского Треугольника. Тот лелеет мечту создать в метро тайную силу, сплошь состоящую подконтрольных лично ему носителей особых способностей – измененных, перенесших генную мутацию. Задача Сотникова – проверять любые подозрительные случаи на самых разных станциях или в их окрестностях с целью выявления очередных жертв «быстрянки». Дмитрию не нравятся планы особиста, но пока их цели совпадают: он тоже заинтересован в поиске тех, кто сможет стать его новой семьей. Димка еще не знает, что вскоре произойдут события, которые радикально изменят его представление о собственных возможностях. Не знает, что мрак за его спиной уже сгущается, и расплата за вольные или невольные ошибки будет чрезвычайно высока.

Сергей Зайцев
Темная мишень

© Д.А. Глуховский, 2013
© С.Г. Зайцев, 2013
© ООО «Издательство АСТ», 2013

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

Пролог

Декабрь – паршивое время для путешествий.
Необходима веская причина, чтобы высунуть нос наружу из надежного убежища и отправиться вниз, где межвидовая борьба не затихает ни на минуту даже в зимнее время. Одна из таких причин – лютый голод. Запасы тепла при минусовой температуре выгорают в теле, словно сухие деревяшки в жадно буйствующем костре. Хочешь выжить – не отсидишься.
На этом и строился расчет.
И вот он, долгожданный момент: темный силуэт крупной твари, громко хлопая крыльями в стылой ночной тишине, выпорхнул из окна пятого этажа. В ярком свете молодой луны мелькнули сложенные в полете лапы с мощными когтями, качнулся длинный зубастый клюв, хищно блеснули глаза, осматриваясь на лету в поисках добычи. Вибрируя в набегающих потоках воздуха кожистыми мембранами, натянутыми на лучевидные кости, крылья широко распахнулись. Могучая «птичка» устремилась вниз, планируя над простором широкой улицы.
Отправилась на охоту.
Три человека затаились в одной из квартир на втором этаже соседнего, через дорогу, дома. Большая часть ночи ушла на наблюдение – иначе можно здорово влипнуть, если ломануться без подготовки. Так что сидели тихо, а в окно с предельной осторожностью, как самый опытный, выглядывал только сам Оспа, старшой группы. И то лишь после того, как слышал хлопанье крыльев. У следопытов с Новокузнецкой тоже имелась веская причина затеять охоту на крылатых бестий, которые обычно сами не брезговали ловлей двуногих. Подходящее гнездо засекли в высотке с частично разрушенными верхними перекрытиями. Местонахождение гнезда определили элементарно – по обглоданным костям, разбросанным на снегу возле фасада.
Вичух оказалось две. Вроде две.
Как только из продолжительного вояжа вернулась первая, за добычей улетела вторая, пропав еще на несколько часов. Плохо. Идеально, когда обе свалят одновременно. Время шло, до рассвета и всех сопутствующих ему «прелестей» оставалось не больше трех часов, и терпение Оспы иссякало. Да и морозец знатно вгрызался в тело сквозь теплую, но основательно изношенную одежду. Считай, ночь потеряна зря, охота на поверхности и так длилась слишком долго.
Но только он решил, что опасную затею пора заканчивать, как нужный момент все-таки настал: раньше, чем у старшого, терпение закончилось у куковавшей в гнезде вичухи. Ее товарка задерживалась, и бестия решила устроить завтрак вне «утвержденного расписания».
Как только тварь улетела, старшой первым делом привычно проверил свою «Сайгу». Не позаботишься об оружии, оружие не позаботиться о тебе – истина предельно проста. Спутники дремали на единственном «удобстве» в квартирке – дырявом, полуразвалившемся диванчике. Обоих засонь следопыт растолкал бесцеремонными пинками.
Хомут сразу вскинулся, словно и не спал, подхватил с коленей автомат, вскочил, выжидающе уставился на старшого. Ни одного лишнего движения и никаких вопросов. Прямо гордость просыпается – сам ведь натаскивал, несколько лет. Жилистый, подвижный, крепкий, тридцатник прожил. Хотя что в башке у Хомута творится – иной раз и не понять. Бывает, словно крышу сносит, и при опасности прет напролом, невзирая на то, кто ему противостоит. Но раз до сих пор живой, значит, и такая тактика имеет право на существование.
А вот со вторым пока лажа. Пацану всего пятнадцать. Как и большинство его сверстников, выросших в подземелье без солнца и нормальной пищи, – худой и низкорослый. Ходить и то толком не умеет, топает пятками, как малолетка, никак не удается переучить «по-взрослому» – распределяя вес на стопу равномерно. Отсюда и прозвище – Кирпич.
После жесткого пинка в подошву ботинка малый завозился, продрал глаза кулаками, одурело осмотрелся. Охнув, болезненно скривился и принялся растирать уши. Еще бы – пока дрых, привалившись затылком к стене, вязаная шапка сползла на лоб, предоставив морозцу продегустировать «нежные» части тела. Про оружие пацан вспомнил не сразу. Да уж, подготовочка. Сопля соплей. Но у следопытов такие тройки, из двух опытных и одного салаги – обычное дело, и не только на Новокузнецкой. Ведь и подрастающее поколение когда-то надо «обкатывать», чтобы было кому заменить старших.
Как придет время.
Неприятная мысль заставила Оспу едва заметно усмехнуться в густые усы. К смерти, в силу возраста, он давно относился философски, но и на тот свет не торопился.
– Ствол проверь, бестолочь, – тихо, без гнева, напомнил Оспа малому. – Выходим.
– Наконец-то, – сипло буркнул Кирпич, вытирая кулаком сопливый нос. – Спать хочу – сил уже никаких не осталось…
– Хрен тебе, а не домой.
Пацан прямо в лице изменился. Наверное, надеялся, что без охоты все-таки обойдется. Но под внимательным взглядом старшого быстро спохватился, даже «склеил» одеревеневшими от мороза губами вымученную усмешку, копируя бывалого следопыта, которому сам черт не брат. Выщелкнул магазин из своего «калаша» и, как учил Оспа, пару раз энергично передернул затворную раму. Хотел еще разок, но Хомут знаком заставил вставить магазин обратно. Правила – правилами, при длительном нахождении на холоде, конечно, положено «разогреть» оружие, но шуметь сейчас определенно не стоит. В ночной тишине и эти металлические щелчки разносятся довольно далеко.
– Дуйте за мной, смотреть в оба.
Наставление – больше для сопляка, Хомут и так все прекрасно знал.
Снаружи их встретил пронизывающий ветер, резанул по скулам ледяной бритвой, вышиб влагу из прищуренных глаз. Все трое обходились без респираторов – не напасешься. Полис с Ганзой пусть себе жируют, все их сталкеры упакованы по самое «не хочу». А браткам с Новокузнецкой респираторы в крайних случаях заменяли натянутые на нижнюю часть лица шарфы, да счетчик Гейгера в кармане старшого группы не давал чересчур лажануться. Если не лезть в радиоактивные зоны, то ничего с тобой не случится. Зимой так вообще красота – чисто, снег всю фонящую дрянь, которую ветер носит по городу, к земле прибил, похоронил до весны. Дыши полной грудью, как дома, в метро… И все же на поверхности расслабляться не стоит. Например, в старых квартирах уборка снегом и дождем не проводилась, хлама и пыли здесь предостаточно, и фон порой весьма неприятен.
Старательно огибая сугробы, Оспа не забыл бросить быстрый взгляд на удивительно ясное этой ночью небо. Вместо привычной давящей пелены туч там лезвием серпа сияла молодая луна. Хорошая видимость – палка о двух концах, фора ведь не только у людей, но и у хищников, выслеживающих добычу.
Не дай бог раньше времени появится крылатая тень.
Троица довольно шустро пересекла улицу, влилась в темный провал подъезда.
Ветер с бессильной злостью толкнул в спины, упуская добычу, а следопыты уже поднимались по лестнице. Взгляды троицы скользили по обшарпанным, исцарапанным чьими-то когтями стенам, внимательно изучали провалы выбитых дверей на лестничных площадках. Спиной к дверям старались не поворачиваться – мало ли какая тварь может оказаться там, в темноте. Под подошвами хрустела осыпавшаяся штукатурка. Поднимались быстро – неизвестно, сколько в запасе времени, а нужно успеть приготовиться к возвращению «птичек».
На лестничной площадке пятого этажа предусмотрительно сделали минутную передышку. Оспа вытер рукавом куртки испарину на лбу, покосился на слегка раскрасневшиеся от быстрого подъема лица спутников. Хомут дышит ровно, по губам блуждает вечная кривая усмешка. После опасной ножевой раны, полученной парнем в шальной картежной разборке и прорезавшей лицо от скулы до подбородка, лицевые мышцы срослись грубо, и правый уголок рта загибался вверх, создавая впечатление злобной гримасы. Теперь эта ухмылка – визитная карточка, отражающая состояние души. Хомуту и в самом деле дорогу лучше не переходить. Тот, кто ему лицо расписал, давно уже в земле сгнил.
Поймав взгляд расширенных глаз Кирпича, старшой ободряюще подмигнул салаге, понимая, как у него сейчас бешено колотится сердце – у самого, несмотря на опыт, и то пульс участился. В тишине нужной квартиры чудилась затаившаяся опасность. Именно там находилось гнездо. Отсутствие входной двери тоже подтверждало предположение, что движение в этой квартирке весьма оживленное. А еще – пованивало. Мертвечиной. Гнилью. Смертью. Так что ошибиться невозможно.
Все трое не отводили стволов от дверного проема, грея указательными пальцами холодный металл спусковых крючков. Наконец решив, что бестий все-таки «дома» нет, Оспа опустил карабин, вынул из поясной петли фонарь, включил. Нахмурился – батарейки все-таки почти разрядились. Проклятый холод.
Дверное полотно в тусклом луче света обнаружилось сразу за порогом. Косо лежало на ржавом, опрокинутом набок холодильнике, топорщась расщепленной древесиной, зияя рваными дырами. Наметанным взглядом старшой сразу узнал по характерным отметинам следы от осколков разорвавшейся гранаты. Похоже, кто-то уже успел побывать тут раньше братков, и выбираться пришлось с боем. Не исключено, что останки незнакомого сталкера сейчас покоятся где-то в глубине квартиры. Плохая примета.
Дав своим знак оставаться на месте, Оспа поудобнее перехватил «Сайгу» и шагнул внутрь. Аккуратно, стараясь не шуметь, отодвинул дверное полотно, освобождая проход. Труп обнаружился в зале – спал вечным сном на полуразвалившемся диване, укрытый дырявым пледом. Старый, высохший труп. Наверное, все двадцать с хвостиком лет после Катаклизма так и пролежал. Нехило соснул мужичок, или кто там, по останкам сейчас не определишь, да и смысла нет выяснять. На такое «добро» даже зверье не зарится.
Мертвечиной, однако, несло не отсюда.
Гнездо обнаружилось в следующей комнате, дверь которой была измочалена в щепу и висела на честном слове. Здесь уже поработал не взрыв, а когти и клюв «хозяев» помещения. Очень похоже на то, что кто-то пытался вичух запереть, вон и кресло в коридоре валяется. Явно дверь подпирали, да преграда оказалась хлипкой.
А смердело-то как…
Вот уж когда пожалеешь, что на морде нет респиратора.
Зато вичухи и впрямь свалили, в комнате пусто. Напряжение, заставлявшее все тело пружиной сжиматься от предчувствия неминуемой опасности, ослабло, позволив вздохнуть посвободнее. Оспа усмехнулся, восприняв увиденное не без юмора – у вичух, оказывается, губа не дура, устроились с комфортом – свили гнездо из проволоки и ветвей прямо на широкой кровати. От кровати, правда, одно название осталось – ножки давно развалились, и остов осел на пол, видимо, после неистовых брачных игрищ. Да и сам матрас выглядел как комковатый и грязный ватный сугроб. Поди пойми логику этих тварей. В зале куда просторнее, но заняли комнату поменьше. Кровать приглянулась больше, чем диван? Или чем-то мумия на диване не понравилась?
Вичухи, в каком-то смысле, «чистюли» – все лишнее после жрачки стараются выбрасывать за окно. Но получается у них это не слишком аккуратно. В преющих вокруг гнезда мусорных кучах столько дряни, что в помещении стояла густая, плотная, хоть тесаком руби, вонища.
Неважно.
Пора действовать, ведь времени все меньше.
Еще несколько быстрых шагов, и Оспа заглянул в последнюю комнату – нельзя же позволить случайностям загубить дело. Убедившись, что и там чисто, вернулся к спальне и мигнул фонарем в сторону входа. Спустя несколько секунд Хомут, ступая почти бесшумно, нарисовался рядом. Эффект появления испортил Кирпич, бабахая пятками за его спиной, как стадо слонов. Старшой едва удержался от назидательного подзатыльника – у пацана и так глаза на лоб полезли, вдохнул и не смог выдохнуть.
– Ртом дыши, – тихо посоветовал Оспа. – Или шарф натяни. И ступай на носки, черт тебя дери.
– Ага, – невнятно вякнул Кирпич из-под рукава, которым торопливо прикрыл нижнюю часть лица.
Хомут поневоле тоже поморщился от знатного запашка, но прошел к окну молча. Без суеты, со знанием дела, принялся устанавливать растяжки. Темнота ему не мешала. Когда привыкаешь к ночным вылазкам, то и рассеянного света луны хватает за глаза, да и опытные в работе руки сами знали, что делать. Любил Хомут вертеть всяческие петли, устанавливать ловушки, за что и ценился. Парочку гранат следопыт примотал проволокой по краям древней батареи, когда-то служившей для отопления, а сейчас – просто никому не нужный кусок железа. Затем легко вскочил на подоконник, не обращая внимания на зияющий снаружи провал под ногами и бьющий в лицо ледяной ветер. Внутренняя часть рамы выломана, если что, даже уцепиться не за что – «птички» постарались. Прикрепил по краям карниза две нитки лески, спрыгнул. Подергал, чтобы убедиться в надежности узлов. Осторожно растянул леску крест-накрест, привязал концы к вытяжным кольцам гранат, затем у обеих разжал усики предохранительной чеки. Так же тихо вернулся в коридор к остальным.
– Готово.
Старшой кивнул, увлекая спутников за собой, в соседнюю комнату:
– Здесь подождем.
– До Нового года еще месяц, а подарки уже нарисовались, – хмыкнул Хомут, оглядывая небольшую комнату, которая когда-то была детской. Узкая кровать у стены слева, одежный шкафчик напротив, столик в углу, тонкий экран навсегда уснувшего монитора на столешнице, коробки от дисков, принтер сбоку от монитора. Внизу, в специальной нише, системный блок – обросший толстым слоем пыли и паутины.
Хомут еще застал жизнь до Катаклизма и знал назначение обнаруженных вещей. Неудивительно, что они здесь сохранились – мало желающих найдется промышлять в такой «малине». Судя по всему, эта квартирка использовалась вичухами для бесплатного проживания уже много лет, и вывелось здесь немало кровожадных тварюг.
Впрочем, ценности все эти компьютерные прибамбасы давно не имели. Никакой.
«Каково это, из детства, да мордой в страшную реальность, – отстраненно подумал Оспа, проходя мимо кровати к окну. – Наверное, так хуже всего. С другой стороны, молодые быстрее адаптируются к изменяющимся условиям». Он присел на ветхое кресло возле компьютерного стола, с тихим стуком положил карабин на столешницу, утомленно откинулся на жалобно скрипнувшую спинку. Экран весь в паутине. Пахло пылью и плесенью, едва различимо – пластиком. Запах жизни из далекого прошлого. Пластмассовый мир. Небольшой ядерный «бум», и вся жизнь расплавилась к чертям, стекла в канализацию, где им всем сейчас и место – тем, кто выжил…
Спутники сгрудились возле стола. Хомут подобрал раскрытую коробку от диска, прищурился, пытаясь прочитать название в отблесках лунного света. Выругался с какой-то бессильной злостью. Торопливо, словно кто-то мог отобрать, спрятал сувенир в карман зимней куртки:
– Твою мать… опять «Варкрафт»!
– И не надоело тебе жечь эту дрянь? – равнодушным тоном поинтересовался Оспа. – Сколько еще будешь мстить за бесцельно потраченное в детстве время? Да и игрушка ли виновата? Абсурд.
– Не твое дело, старик.
– А что такое «Варкрафт»? – поблескивая от любопытства глазами, встрял Кирпич.
– Забудь, – отрезал Хомут, не желая делиться личным с тем, кто этого все равно не поймет.
– А что такое «абсурд»? – снова не удержался от вопроса салага.
– Абсурд – это наша жизнь, – задумавшись о своем, машинально ответил старшой. Жилой вид комнаты воскресил давно забытые мысли, пробудил застарелую тяжесть непрошеных воспоминаний. Нередко из-за таких нетронутых временем находок нервы у стариков и срываются. Молодым-то все до фени, эти выросли уже в другом мире. В мире крыс и монстров, гуляющих по улицам вместо людей.
– Кирпич, ты совсем сдурел? – Хомут отобрал у неугомонного в своем любопытстве пацана книжку, которую тот подобрал на столе, и кинул в чернильный мрак угла. – Нашел время страницами шелестеть! Забыл, на кого охотимся, бестолочь?! Лучше уши развесь как следует.
– Да ты сам не шипи, Хомут, – негромко осадил Оспа, примиряя обоих. – Чего так перевозбудился? Прошлое – это всего лишь прошлое. Оно не кусается.
– Да плевать на прошлое. Херней мы занимаемся, Оспа. Мне вон уже тридцать с гаком, а я как Чингачгук. Рыскаю по поверхности, пока не огребу сполна. А жизнь, брателло, идет. Что плохо – идет мимо. Сдалась пахану эта традиция… Долгожитель хренов. Не сам ведь сердце добывает, мы корячимся. Нам-то такое приключение жизнь может и укоротить.
Оспа прекрасно понимал, что за вспышкой недовольства обычно сдержанного Хомута – те же растревоженные воспоминания, что и у него. Чертова комната выглядела слишком  жилой. Особенно в темноте, когда проступают лишь интуитивно узнаваемые очертания предметов, но почти не видно, что вся мебель, исхлестанная через окно ветром с дождем и снегом, за много лет покоробилась, пришла в полную негодность. На открытых пространствах все рано или поздно умирает. А вещи, оставшиеся после людей, лишенные их заботы и ухода, неизбежно повторяют их судьбу. Ничего, этот эмоциональный всплеск пройдет. Это всегда проходит.
Охота на вичух под Новый год и в самом деле давно уже вошла в традицию. День рождения Учителя, пахана Новокузнецкой, приходился на третье декабря, вот братки и старались. Как традиция возникла, уже никто и не помнил. Зато почему-то считалось, что сердце летающей твари, крайне злобной и опасной, помогает здоровью и долголетию. А что для уважаемого человека, у которого и так есть все, будет ценно? Ясное дело – именно такой подарок. Сам Оспа, как человек старой закалки, считал полнейшим идиотизмом жрать эту дрянь. Хоть в вареном виде, хоть в жареном. Учитель, насколько было известно следопыту, тоже придерживался такого мнения. Но вот незадача – молодняк к новым обычаям относился всерьез, так что хочешь не хочешь, а приходилось соответствовать ожиданиям. Авторитет складывается из мелочей. Даже из таких дурацких.
– Не гони волну, Хомут, – Оспа устало вздохнул. – Удачно вернемся – и нам счастье обломится. Учитель добро помнит.
Лишившийся книжки Кирпич обиженно сопел недолго, пытливо прислушиваясь к разговору старших:
– А кто такой Чингач…
Где-то в подъезде раздался громкий заунывный звук.
Оспа мгновенно подхватил со стола оружие, вцепился пальцами в перчатках в холодный металл, нащупывая спусковой крючок. Кирпич, поперхнувшись вопросом, шарахнулся в угол, разворачивая автомат к дверному проему. Хомут же, ловкий, подвижный и все-таки, что ни говори, абсолютно безбашенный, несмотря на свое ворчание, неуловимой тенью метнулся через комнату в коридор. Упал на колено, вскинул наизготовку верный АК-74.
Все замерли, прислушиваясь.
Медленно тянулись секунды.
Зловеще сгущалась тишина.
Оспа мысленно выругался, через силу разжал онемевшие пальцы – оказывается, сдавил цевье карабина так, что уже и кисть не чувствовал. «Неужто какая-то зверюга взяла след? Только этого не хватало – охоты на охотников».
Жуткий вой будто взорвался где-то на верхних этажах – Оспа даже почувствовал вибрацию пола под подошвами ботинок. Кирпич сдавленно хрюкнул, еще сильнее забиваясь в угол. Нарастая, словно водопад, бешеный рев хлынул вниз, до боли ввинчиваясь в уши. Достиг пятого этажа, заставив трястись стены… С потолка посыпалась штукатурка, с мебели взметнулась мутным облаком слежавшаяся пыль…
И вдруг все стихло.
Трясущейся рукой Оспа вытер взмокшее лицо. Господи, что это было?! Впрочем, он догадывался, что именно. Уже не раз приходилось слышать байки про про́клятые дома, которые жили какой-то таинственной собственной жизнью и где бесследно пропадали люди, посмевшие исследовать такой дом. Особенно ярко, как правило, подобная чертовщина проявлялась в полнолуние, но до него еще неделя… В любом случае получается, не только из-за вичухи квартиры не разграблены! А значит – валить отсюда надо! Валить!!!
Оспа редко позволял себе такую роскошь, как паника, но и сам не заметил, как оказался в коридоре и с силой толкнул в спину Хомута, заставляя убраться с дороги:
– Уходим! Чего стоишь?!
– Да хрен тебе, я же растяжки установил…
Громкое хлопанье крыльев и злобный клекот твари, учуявшей гостей еще на подлете.
Несмотря на стену, Оспа словно наяву увидел, как вичуха, замедлившись перед оконным проемом, влетает внутрь. Как под напором мощного тела натянутая леска выдергивает кольца. Как ударник запала бьет по капсюлю гранаты, воспламеняется фитиль, и огонь бежит к детонатору…
От резкого хлопка зазвенело в ушах. Вздрогнул пол под ногами.
Встряхнув головой, Хомут ломанулся в спальню первым, Оспа ввалился следом.
Все помещение заволокло пылью от штукатурки с измочаленных стен и потолка.
В замкнутых помещениях действие «лимонки» – страшная сила. Все пространство находится в зоне поражения, сотни осколков рикошетят от бетонных поверхностей, да еще и усиленная переотражением от стен ударная волна…
И все же вичуха выжила.
В лучах вспыхнувшего фонаря здоровенная тварюга ошеломленно ворочалась на взрыхленном взрывом гнезде, дергала крупной костистой головой, яростно шипела и клацала клювом, словно передергиваемый затвор карабина. Полуоторванное левое крыло висело на честном слове – на клочьях кожи и мышц. Существо истекало кровью из множества ран, но по-прежнему представляло смертельную опасность.
Короткая очередь из АК-74 вбила крупную башку твари в край гнезда. Хомут бесстрашно подскочил ближе, целясь в глаз, но вичуха внезапно рванулась вперед, и могучий удар клювом вышвырнул неосторожно приблизившегося следопыта обратно в коридор, словно мешок с тряпьем.
Снова затрещал автомат – уже в руках подоспевшего Кирпича. Молодец пацан, не подвел.
Крылатый зверь замотал головой, отмахиваясь от пуль, как от назойливых насекомых, массивной громадой приподнялся на мощных лапах, нависая над людьми и готовясь к атаке. Внося свою лепту, рявкнула «Сайга». Еще раз. И еще. Два заряда картечи до кости содрали кожу и мышцы на башке вичухи, третий ушел в глаз, расплескав мозг внутри черепа.
И тяжелое тело с шумом рухнуло обратно в гнездо, дергаясь в конвульсиях.
Оспа любил свою «Сайгу» – сколько раз это простое и надежное ружье спасало ему жизнь – уже не подсчитать. Патрон двенадцатого калибра мог снаряжаться как пулей, так и картечью, а последняя – в самый раз для борьбы против зверья в замкнутых пространствах зданий. Да и против двуногих нелюдей, как показывала практика – то, что доктор прописал.
С чувством исполненного долга старшой отступил в сторону, хрипло бросил в коридор:
– Хомут, ты как там, цел?
– Да цел, – сдавленно отозвался следопыт, поднимаясь. – Только пару ребер, кажись, на больничку попросятся…
– Отдыхай. За входом присмотри. Кирпич, дуй сюда. Пока вторая сучара не вернется, нужно успеть.
«Да и про вой из подъезда забывать не стоит», – мысленно напомнил себе старшой.
Вдвоем с пацаном насилу сдернули тело твари с гнезда, перевернули на спину, распластав на полу. Оспа уже потянулся за ножом, чтобы вскрыть «птичке» грудную клетку, когда Кирпич с удивленным возгласом схватил его за руку:
– Смотри! В гнезде!
Посветив фонариком, Оспа озадачено хмыкнул.
Оказывается, для бестии охота тоже удалась. Среди проволоки и веток изломанной куклой валялось человеческое тело. Старшой шагнул ближе, внимательно присмотрелся к снаряжению. Добротная зимняя одежда, карманы разгрузки выпукло выпирают на груди. Полны коробочки. Куртка, конечно, после когтей вичухи кое-где порвана и заляпана кровью, но залатать можно, все лучше, чем заношенное рванье Оспы. А если пошарить по карманам, то наверняка найдется немало ценного добра – такие богатенькие сталкеры порожняком не ходят. Лицо незнакомца защищено панорамной маской, корпус фильтра окрашен в оранжевый – с защитой от радиоактивных частиц. Интересно, откуда чел? Неплохо экипирован. Только ему это не помогло. Ничего, в хороших руках запас не пропадет.
– Что, еще один подарочек на Новый год? – морщась и прижимая ладонь к ребрам на правом боку, через силу усмехнулся Хомут, тоже заглядывая в гнездо. – А хорошо мы прибарахлились, старшой. Вот уж не ожидал.
Перегнувшись через край гнезда, Хомут выдернул из крепившихся к бедру незнакомца ножен трофей, подбросил в ладони. Широкий клинок лепестковой формы с двухсторонней заточкой, двусторонняя гарда, удобная прямая рукоять. Металл лезвия почти не отражал свет, лишь острая режущая кромка блеснула в луче. Изделие определенно не кустарное, в самый раз для ночных операций.
– Давно о таком мечтал! – восхищенно выдохнул Хомут.
И тут «подарок» шевельнулся. Судорожно выгнулся всем телом. Что-то захрипел в маску. Кирпич изумленно охнул. Оспа недоверчиво покачал головой. Выжить после такого… Это, как говорят, даже не в «рубашке» надо родиться, а сразу в бронепоезде…
– А вот это зря. Не хочет, баклан, делиться. – Хомут ловко перехватил нож удобнее, свободной рукой ухватил человека за подбородок и резко потянул на себя, обнажая горло над воротником полушубка. – Ничего, это поправимо.

Глава 1
Нелегкое решение

Бродяги прибыли вовремя, как их и ожидали – в полночь.
Заслышав скрипящие на снегу шаги, Грешник распахнул дверь проходной, загудевшую заиндевевшим металлом. Отступил в сторону. Шестеро человек, нагруженных увесистыми мешками, неторопливо, друг за другом, втянулись в просторный двор, огороженный глухим забором из гофрированного железа в три метра высотой – вполне надежная защита против незваных гостей, мечтающих полакомиться человечиной. Сверху двор перекрывала проволочная сетка, опираясь на каркас из сваренных металлических труб – преграда для летающих тварей. Только снег попадал внутрь беспрепятственно. Забор отсекал ветер, и снежинки неспешно вальсировали в лучах двух неярких прожекторов, свет которых резко выхватывал из клубившейся за воротами тьмы фигуры входящих. Потрепанное временем, но добротное снаряжение, в руках автоматическое оружие, лица защищены панорамными масками.
Бродяги щурились, прикрывались ладонями в теплых перчатках, отворачивали головы: после ночного путешествия свет был нестерпимо ярким для их глаз. Но как ни закрывайся, самое главное начальник охраны Бункера успевал разглядеть – все знакомцы, не один раз сюда хаживали, это успокаивало. В силу своей должности Грешник, а в миру – Сергей Поляков, не любил неприятные сюрпризы.
Впустив гостей, он захлопнул дверь, задвинул мощные засовы. Перехватив поудобнее карабин «Вепрь», немного понаблюдал, как бродяги снимают со спин мешки и с глухим стуком сваливают на грубо сваренный из металлических обрезков стол, где уже лежали приготовленные для обмена свертки.
Возле ворот его работа пока закончена, поэтому Поляков отправился на свой пост, скрипя ботинками по морозному снегу. От проходной до входа в бункер вела узкая дорожка, напоминая формой неглубокую траншею – зима в этом году выдалась щедрой на снегопады, и приходилось шуровать лопатой всякий раз перед приходом гостей. Добравшись до входа, он остановился рядом со своей неизменной помощницей – Фионой. Родная дочь. Теплая зимняя одежда – пестрой расцветки охотничьи куртка и штаны, скрадывала очертания и без того худощавой фигурки девушки, заставляя ее выглядеть низкорослым подростком. Голову Фионы защищала двойная вязаная шапка. На ременной петле, перекинутой через плечо и шею – пистолет-пулемет «Витязь». Дочь хмуро, с изрядной долей неприязни смотрела на гостей сквозь пластик панорамной маски.
Уже несколько лет подряд подобные визиты проходили по одной и той же схеме. Затворники заранее минут на двадцать врубали «пугачи» – направленные инфразвуковые генераторы кустарной сборки, чтобы расчистить территорию вокруг места встречи от случайного зверья. Затем впускали гостей. Упаковав во вместительные рюкзаки приготовленный для них товар, бродяги устраивались на отдых здесь же, во дворе. Вот и сейчас все шестеро расселись спинами к прожекторам, оберегая глаза от слепящего света. Короткие облачка пара, вырываясь из клапанов масок, взвивались в морозный воздух. Преодолев опасный многочасовой путь, эти люди вели себя спокойно, уверенно, не выказывая заметных признаков усталости или спешки. Крепкие, тертые жизнью мужики, но их внешнее миролюбие весьма обманчиво, учитывая, с какими опасностями им приходится постоянно сталкиваться в пути. Пока ведешь дела более-менее прилично, и они ведут себя ровно. Но отпор, в случае чего, готовы дать всегда.
Грешник криво усмехнулся, невольно завидуя выносливости и выдержке этих людей. Вскоре ему предстояло влезть в их шкуру и проверить на деле, чего стоит он сам. Ну а пока они с Фионой просто охраняли двор. Работа несложная, разве что зябко стоять без движения, ведь мороз, стервец, потихоньку достает сквозь одежду, студит суставы и холодит кровь. Да и чертов возраст дает о себе знать. Казалось бы, ерунда – всего сорок четыре, а пальцы теперь мерзнут даже в перчатках. В двадцать Поляков перчаток не признавал, хватало «батареек» собственного тела. Но все меняется, и не всегда это к лучшему, вопреки расхожей в прошлом, а теперь звучавшей весьма издевательски поговорке.
Ничего, терпеть уже недолго. Визит редко длился более получаса.
Оставаться в окрестностях убежища чужакам дольше не дозволялось. Мало ли какую заразу гости притащат в родные стены, да и сложно понять, о чем эти люди думают на самом деле. Может, воспользуются случаем и решат захватить жилплощадь. Можно торговать, а можно ведь и воевать. Впрочем, стычек с бродягами Сергей припомнить не мог. Никогда такого не было. Бродяги, конечно, прижимисты, но никогда не покушались на устоявшиеся порядки, не зарились на чужое. Всегда платили по счетам честно. Скорее это убежище пыталось их надуть, и не раз, повышая расценки.
Караванщики исправно платили затворникам той же монетой – недоверием. И никогда не рассказывали о своих делах и проблемах. Разве что изредка сообщали новости из Метро, где находились основные человеческие поселения и куда они временами хаживали для торговли. Бродяги даже имен своих не называли – только клички, больше похожие на маркировку роботов. Командир отряда у них – Первый, последний член отряда – Шестой. Простой набор цифр. Да и «бродягами» они называли себя сами. Или «дикими» – так о них говорили в Метро. В общем, парни не из разговорчивых, внутри их группы всегда чувствовалась жесткая дисциплина, а от лица всех говорил только Первый, остальные помалкивали. Какие на самом деле они преодолевали расстояния за ночь и где находись постоянные жилища этих необычных людей – не знал никто.
А убежищу от караванщиков нужно было только одно – свежее мясо.
Затворники ничего не выращивали и не охотились. Упустили они тот момент, когда можно было учиться охоте на расплодившееся на поверхности города невиданное зверье. Не поспели за стремительно набирающим обороты непостижимым эволюционным процессом, пугающе преобразившим когда-то знакомый мир. А потом, когда продовольственные запасы начали иссякать, учиться стало уже слишком опасно. Казалось бы, парадокс: свежее мясо бегает за воротами, выйди и возьми, зачем заказывать поставки черт знает откуда, да еще отдавать за это ценное барахло? Так вот, пробовали охотиться сами. И не раз. Да только зверье сплошь попадалось или зараженное какой-нибудь болезнетворной дрянью, или фонило радиацией так, что жрать такое – все равно, что добровольно подписать себе смертный приговор.
Многие и поплатились за подобные эксперименты, кто здоровьем, а кто и жизнью.
К счастью, вещевой склад до сих пор был забит, что называется, под завязочку. Имущества, удачно нахапанного с брошенных в округе складов, имелось столько, сколько жители убежища не растратили бы и за полсотни лет. А охотники, способные выслеживать и добывать «чистое» мясо на поверхности, нашлись и без них, убежищу оставалось лишь договориться о взаимовыгодном сотрудничестве, не рискуя своими людьми.
Поляков, забывшись, тяжело вздохнул. Стекло маски сразу же слегка запотело изнутри, впрочем, быстро очистилось. Не холод Сергея беспокоил на самом деле, а то, что предстояло сделать после ухода бродяг. Он знал, что мысли Фионы сейчас сосредоточены на том же. Знал, и на душе у него стоял такой же мрак, как за этим металлическим забором, куда не доставал свет прожекторов. Фи всегда была упряма, и если что-то решила, отговорить уже невозможно. Ей бы пацаном родиться, да угораздило девчонкой. Нередко из-за ее ершистого, неуживчивого характера возникали сложности.
Поначалу, когда Фи об этом заговорила, еще два месяца назад, Поляков от ее слов просто отмахнулся. Почти семнадцать лет, прожитых в убежище, просто так со счетов не спишешь. Эти стены давно стали их домом, а дом всегда тяжело покидать, уходить в неизвестность. Даже когда мрачная беспросветная атмосфера, воцарившаяся внутри надежных ранее стен, теперь пожирает нервы своих жильцов, словно грибковая плесень – выброшенные на помойку объедки. Да и Павел Храмовой – глава бункера и старый друг Полякова, его не поймет. Не пойдет навстречу. Он давно уже запретил уход, понимая, что если люди начнут разбегаться, то убежище протянет недолго. С людьми и так сейчас дефицит. У Храмового имелась теория, что для любого поселения существует некая критическая масса, ниже которой люди начинают быстро деградировать, сначала морально, потом и физически. Зависит, конечно, от многих факторов – не только от количества, но и от «качества» людей, которых волею случая судьба свела вместе. К примеру, скопище отморозков, тех, которые живут лишь сегодняшним днем и удовлетворяют только низменные потребности, но не способны в момент смертельной опасности, рискуя жизнью, прийти на выручку товарищу, – такие выродятся раньше остальных. Исчезнут в бесконечном противостоянии с опасностями окружающего мира, особенно такого гибельного, каким этот мир стал сейчас. Именно это в первые годы после Катаклизма и произошло. Много было банд, зверствовавших на поверхности, выживавших в различных схронах и подвалах за счет мародерства и убийств, да где они сейчас? Канули в небытие. Растворились, словно вода в песке. Но если у человека хоть что-то есть за душой, хоть какие-то моральные и нравственные ориентиры, за которые стоит цепляться, – такой продержится дольше. Продержится и сплотит против общей беды тех, кто слабее духом, поможет выжить и им.
Именно таким лидером стал для них всех Храмовой. Но тем не менее убежище уже достигло критической черты – осталось всего полсотни человек из ста, с которых колония начиналась. Каждый год, словно слепая и безжалостная автоматная очередь, уносил нескольких человек в мир иной – от болезней, от случайных травм, да и просто от старости и тоскливой судьбы без будущего. А бывали и проступки, за которые некоторым индивидам жизнь приходилось укорачивать насильно. Отчаянные времена диктуют отчаянные меры. Прошлым летом двое мужчин попались на попытке удрать из колонии втихую, и Храмовой долго не колебался. Он ведь тоже уже не тот человек, каким был двадцать лет назад. Прагматик в нем давно сожрал идеалиста. Несчастным устроили показательную казнь – вывели в этот самый дворик и расстреляли возле забора.
Казнь всегда вершилась руками Грешника.
Кровавая работа давалась ему без особых нравственных угрызений. Это не он такой моральный урод, считал Сергей, а жизнь такая. Без железной дисциплины и суровых мер за нарушение общепринятых правил колония давно бы развалилась. А так – столько лет прожили лучше, чем нищеброды из метро. На полном самообеспечении. И только когда заметно начали убывать запасы продовольствия – консервы и крупы, завели торговлю с бродягами.
Поданная дочкой идея оказалась заразна – она, словно вирус, постепенно укоренилась в сознании, проникая все глубже. Поляков уже почти склонился к мысли, что дочь права, и в убежище ни у кого из них нет будущего, когда Фи несколько часов назад просто поставила его в известность – она решила больше не выжидать. И уйдет с матерью сегодня. Согласен отец или нет, они здесь не останутся.
Женщины просто не оставили ему выбора этим чертовым ультиматумом.
Начнет на них шуметь, попытается остановить силой – чужие уши услышат, чужие глаза увидят, донесут людишки Храмовому. И никакие прошлые заслуги не помогут. Скорее, наоборот. Сколько для дружка-приятеля палачествовал, «успокаивая» неспокойных. Многие на него зуб точат и, образно говоря, осиновые колья держат наготове. Только власть Храмового и не позволяет своре недовольных его распять. А отпустить баб одних, на верную смерть, Грешник не мог. Все-таки, какие ни есть, а родные. Других нет. И не будет уже, наверное…
Поляков перехватил оружие левой рукой, а кисть правой засунул в карман куртки, чтобы согреть озябшие пальцы. Повел головой, разминая затекшую шею.
Тихо-то как. Все так же, медленно пританцовывая, падает снег, освежая мягким пухом слежавшуюся перину сугробов. И кажется, что кроме него с дочкой и караванщиков в этом мире больше никого не осталось – такое спокойствие разлито вокруг. Ни воя ветра, ни звериного рычанья.
Мир за забором словно исчез.
Инфразвук – страшная, неодолимая живой природой сила. Резонансные частоты воздействия, что на зверье, что на человека, давно уже все выверены методом проб и ошибок. Инфразвук способен ослеплять, останавливать сердца, разрушать мозг и внутренние органы, разрывать кровеносные сосуды. Неудивительно, что вокруг, в радиусе нескольких сотен метров, ни души – даже когда «пугачи» выключены. Все живое давно привыкло сторониться территории затворников – на ранних стадиях экспериментов в округе частенько оставались трупы. А иногда приходилось включать «пугачи» и против людей, как в той маленькой войне со сбродом с Печатников. Много было трупов, но зато отвадили желающих от дармовой кормушки надолго, а может, и навсегда. Людские потери в эти поганые времена восполнить очень трудно, практически невозможно – люди не кролики, так быстро не размножаются, и чем меньше остается здоровых мужчин, способных выживать на поверхности, тем в большей они цене. И тем реже метрошники рискуют жизнью, сдавая позиции профессионалам – к примеру, бродягам, привыкшим здесь, наверху, не просто выживать, а жить. Несколько лет назад именно Поляков встретил и привел бродяг к убежищу, чтобы наладить торговлю – сами бы они сюда не сунулись, давно прокладывали маршруты как можно дальше от смертельно опасного района.
Караванщики…
Нет, караванщики им не помогут.
Уже пробовали на прошлом обмене договориться, не вышло. Никогда не берут чужих. Тем более – «топтунов», тех, кто не умеет правильно ходить на поверхности. Они привыкли рассчитывать друг на друга, а слабое звено – угроза для всего отряда, и тут хоть золотые горы сули, караванщики будут стоять на своем. Чужак в отряде – по-любому не к добру. Не будет удачи.
Понять-то их можно, но простить этих гадов, отказавшим людям в помощи – не дождутся.
Сергей, хотя и выбирался из бункера не часто, сталкерствовать умел. Но уходить с женой и дочерью – это уже, как говорится, совсем другая разница. Хотя дочь неплохо обращалась с оружием, метко стреляла и умела действовать быстро, без раздумий, для поверхности этого мало. А жена, Майя, женщина простоватая и рассеянная, на поверхности и вовсе может стать обузой.
Караванщики и не подозревали, что на сегодня уже самое главное для будущих беглецов сделали – просто появившись в назначенное время. Ничто не говорило, что они успели поучаствовать в стычках со зверьем – предельное спокойствие, собранность и абсолютно целое на вид снаряжение. А значит – ночь спокойная. К тому же, по характеру заказа, дальше они явно отправятся в метро. Ведь не обязательно идти с ними. Можно схитрить, пойти следом, по проторенному маршруту…
Когда отпущенные полчаса отдыха начали истекать, Фи отстегнула ремни маски, сняла ее, вдохнула свежий морозный воздух полной грудью. Повернулась к отцу с заранее отчужденным выражением на лице. Заговорила тихо, почти одними губами, чтобы не донеслось до ушей бродяг:
– Па, что ты решил?
– Сговорились с матерью… За моей спиной…
– Ты сам нас вынудил. Ты не хотел меня слушать. Храмовой тебе дороже семьи.
– Мы слишком многим ему обязаны. И ты это знаешь не хуже меня.
– Хватит, отец. Мы не его рабы. И имеем право на собственную жизнь. Ты с нами? Или пойдешь к Храмовому и заложишь нас?
Лицо Полякова предательски дрогнуло. Ничего не хочет слушать. Вся в него. Не характер – упругий стальной прут. Ни согнуть. Ни сломать. Только убить. Пальцы на прикладе «Вепря» занемели от напряжения, но он сдержался. Сдержался, чтобы не рявкнуть дочери что-нибудь злое и обидное.
– Ты знаешь ответ.
Фиона кивнула отцу и пошла к караванщикам.
Услышав звук шагов, со скамьи поднялся Первый, обернулся навстречу, козырьком ладони прикрывая глаза. Прожектора никто ведь и не думал отключать. Ничего, бродяги уже привыкли к такому приему. Зато все как на ладони – если рыпнутся, крепко пожалеют. Перебросившись с девушкой несколькими короткими репликами, Первый кивнул своим, и те начали собираться. Закинули рюкзаки на спины, поправили маски, проверили оружие. Затем Фи выпроводила их за дверь и накрепко заперла засовы.
Всё, вахта на сегодня окончена. Мороженые туши заберут и без них. Поляков нащупал хитро спрятанную сбоку от входа в бункер кнопку электрического звонка, о существовании которой знали только свои, несколько раз коротко нажал, подавая условный сигнал. Они тут все давно параноики. Зато пережили многих, кто подобной осторожностью не обладал.
Щелкнул, размыкаясь, дистанционный замок двери.
Привычно миновав несколько пересекающихся коридоров первого подземного этажа, едва освещенных редкими и слабыми лампочками, Сергей и Фиона добрались до лестницы, ведущей еще ниже, и спустились в жилой сектор. Ненавистные маски сняли сразу, как только покинули двор, – их носили больше для порядка, чем по необходимости, так как счетчик Гейгера в окрестностях давно молчал. Да и лица от холода неплохо защищали.
Еще одна дверь – тоже стальная, с осыпающейся шелухой старой краски. Шлюзовая камера. Последние года три ее уже не использовали по назначению. Поляков несколько раз ударил прикладом «Вепря». Несильно, просто подал сигнал.
Петли заскрипели, в распахнувшую дверь выглянул завхоз Головин, отступил, освобождая проход. По комплекции Головин напоминал старого гнома из наивных сказок сгинувшей реальности – невысокий, коренастый, круглая голова вдавлена в плечи без малейших признаков шеи, крупные черты лица рельефно подчеркиваются игрой света и тени. Мощный горбатый нос утесом упирается в низкий лоб, маленькие бесцветные глазки подслеповато щурятся на окружающий мир из-под кустистых бровей, мясистые губы кривятся в вечной брезгливой гримасе. Портрет завершала лохматая седая шевелюра вкупе с короткой неряшливой бородкой, словно плесневая поросль неровными островками обтягивающая широкие скулы. А еще от него, мягко говоря, пованивало. Никто не знал, моется ли он вообще, но одежда на нем всегда была неизменной – засаленная до предела телогрейка, из дыр которой торчали бурые клочья ваты, и такие же заношенные ватные штаны. И ничего доброго в этом гноме, кстати, не было.
Та еще сволочь.
Молчаливый и замкнутый, Головин за свою рабскую преданность Храмовому давно заработал кличку Пятницы, а Храмовой, соответственно, по эстафете получил Робинзона.
Они ведь тут в бункере и в самом деле, как на необитаемом острове, усмехнулся Грешник. Никто не может к ним подступиться без согласия хозяев территории. Жизнь течет неспешно, серые дни похожи один на другой. Мелкие текущие заботы скрашиваются книгами из библиотеки, нахапанными из бывшего технологического колледжа по соседству. Впрочем, большинство затворников давно уже ничего не читают. Непонятно, что вообще творится у них в головах. Не люди – тени. И внешний мир их мало интересовал.

– Все в порядке, забирай товар, – проходя мимо, скупо бросил Поляков Головину.
– Заказ на следующий раз тот же, – сухо добавила Фиона, не удостоив завхоза, которого она терпеть не могла, даже взглядом.
– Грешник, – едва слышно проскрипел сзади Пятница.
Поляков, продолжая думать о своем, машинально обернулся. Завхоз пошамкал пельменями губ, будто силясь собрать разбегающиеся мысли. Вспомнив, кашлянул и добавил:
– Зайди к Робинзону.
– А я, по-твоему, куда направляюсь?
– Зайди, – упрямо нахмурился старик.
Поляков удивленно вздернул бровь, но переспрашивать не стал, зашагал дальше. Что-то завхоз сегодня слишком разговорчив. Обычно за неделю и слова не услышишь.
На ближайшей развилке Грешник с Фионой разошлись.
– Иди, готовься, я скоро, – негромко напомнил Поляков, предварительно посмотрев по сторонам, и убедившись, что их никто не подслушивает.
– Хорошо, па. – Дочка напряженно улыбнулась.
Грешник редко испытывал такие ненужные в нынешней реальности чувства, как жалость или сострадание, но сейчас, при взгляде на дочку, непривычно резануло по сердцу. Все-таки стареет. Становится сентиментальным. Как только Фи скрылась из виду, канув в темноту, Поляков еще раз огляделся. Экономили не на лампах, на складе этого добра навалом – на электричестве. Вытащил из ножен на бедре нож с широким клинком лепестковой формы – любимый «Каратель», когда-то доставшийся в наследство от погибшего фээсбэшника. Подцепил пальцем тянувшийся по стене провод, вытянул его немного из уходившего в кирпич канала. Аккуратно, чтобы не замкнуть, разрезал изоляцию между жилами, затем резким движением перерезал одну из них и утопил провод обратно в канал.
Пути отхода нужно готовить заранее.
Если в бункере спохватятся и врубят «пугачи» до того, как беглецы выйдут из зоны поражения, то в окрестности появятся три свеженьких трупа. В зависимости от того, какую частоту для казни выберет Робинзон – или взорвется сердце и полопаются кровеносные сосуды, или превратится в разжиженную кашу мозг. Спрашивается, на хрена им такие перспективы?..
А ведь когда-то Грешник сам сконструировал «пугачи» из подручных материалов. Да еще и Фи научил, чтобы помогала обслуживать главное оружие защиты бункера. Вот такая, греби ее коромыслом, ирония. Впрочем, это знание помогло ему и сейчас – он хорошо знал схемы электропроводки по всему убежищу, сам устанавливал и обслуживал. Как-никак бывший радиолюбитель. Пригодилось хобби далекой юности. Вообще, интересная тема. С инфразвуком Сергей экспериментировал еще до Катаклизма, а началось знакомство с этим явлением и его применением на практике с простейшего поиска в Google по ключевым словам. Помнится, как он был удивлен, насколько все это просто, и что можно слепить устройство буквально на коленке, владея элементарными навыками радиолюбителя… У тех устройств, что сейчас защищали бункер, конечно, давно уже не такие примитивные схемы, как те, что он нашел в интернете. Черт, как же давно это было. Google, Яндекс, Rambler… Когда-то такие обиходные, а сейчас мертвые, не несущие ни малейшего смысла названия поисковых интернет-систем…
Раздраженно тряхнув головой, Сергей быстрым шагом двинулся дальше, в северную часть убежища. Он действительно собирался на доклад к Храмовому, сейчас все нужно делать по обычному сценарию, незачем привлекать лишнее внимание. Странно, что завхоз ему об этом напомнил. Никак что-то случилось? Или у начальства все-таки возникли какие-то подозрения насчет своего преданного палача? Нет, это вряд ли. Разве что Майя… В дочке он был абсолютно уверен – слова лишнего не обронит, а вот с языка жены, хоть и предупредил, чтобы поменьше болтала, без всякого злого умысла могло что-нибудь сорваться.
Не дай бог, конечно.
Облупившаяся, осыпающаяся краска на стенах коридоров, запертые помещения, тусклый свет и затхлая вездесущая пыль, от которой першит в горле. Шаркают подошвы по выкрошившемуся бетону. С души воротит от всего, что попадается на глаза… а ведь как-то привык. Привык-то привык, но как выпадала возможность выбраться на поверхность – с радостью за нее цеплялся, подышать свежим воздухом, ощутить запахи настоящей жизни – хотя бы и внутри забора. Увидеть пусть и рассеянный, но настоящий лунный свет. Маленькие радости дерьмового существования.
Вот, к примеру, работа палача… это ведь тоже для души. Выпустить пар, разрядить постоянно копившееся внутри, сводящее с ума нервное напряжение. Хобби. В любом коллективе всегда нужен такой человек – сделать то, на что у других рука не поднимется. В молодости из-за этого едва не загремел по весьма неприятной статье – бес попутал скорешиться с нациками. Подвернулся им тогда ночью тот азиат под руку – компании из крепких ребят, ищущих адреналина после нескольких литров пивка. «Гость столицы» скончался в ближайшей больнице с проломленным черепом, пару отморозков менты схватили по горячим следам, а Поляков, моментально протрезвев, ушел, петляя по дворам и переулкам. Его не выдали, и он постепенно отошел от общих дел с «санитарами улиц». Устроился на работу в офис компьютерной фирмы, женился, родилась дочь, зачастил на дачу тещи с ее вечными сезонными хлопотами…
На какое-то время убийца в душе Полякова затих, затаился…
А потом мир перевернулся.
В один обычный, не предвещавший ничего особенного день он, жена и трехлетняя дочь после кинотеатра всей семьей добирались домой в метро. У Полякова выдался выходной, жена сидела на больничном после гриппа, вот и решили выбраться на прогулку. Тогда все и началось…
Один роковой день – рубеж разных эпох, словно дамоклов меч разбудивший жизнь на «до» и «после». Ничего привычного не осталось – социум развалился, законы и правила испарились вместе с породившим их обществом в пламени ядерных ударов по столице. И настало время волков и шакалов, гиен и львов, настало время силы и жестокости, время бесчеловечного беспредела. Убей, чтобы не убили тебя. Отними еду, чтобы не сдохнуть с голоду. Проломи исподтишка голову тому, кто нашел оружие и снаряжение для защиты от радиации – чтобы не искать самому, рискуя здоровьем и жизнью. Талант Полякова раскрылся в полной мере – талант защищать себя и свою семью, не считаясь ни с чем. Талант сворачивать шеи и пробивать головы тем, кто становился на его пути. Неудивительно, что и Фиона выросла волчонком – глядя на методы выживания папаши, волей-неволей многому приходится учиться и ребенку. Перенимать поведение. Выжил – значит, победил. Промедлишь из-за сомнения или жалости в решающий момент, не нажмешь на спусковой крючок – и проигравшим станешь ты. Окончательно.
Именно тогда и закрепилась за ним эта говорящая кличка – Грешник.
Три года спустя, когда в метро все еще царил хаос по переделу собственности, Поляков встретил Храмового – бывшего директора компьютерной фирмы, где Сергей до Катаклизма работал менеджером в отделе продаж. Храмовой вербовал людей в свою колонию, организованную на поверхности, да только мало кто решался идти с ним в пугающую до дрожи неизвестность. Как раз начали распространяться слухи о появлении жутких мутантов, словно мало было чудовищной разрухи и гибельной для всего живого радиации. А Грешник поверил, ушел, увел свою семью. Слишком уж много к тому времени было крови на его руках, слишком многих он разозлил, настроил против себя. Не прогадал. Семнадцать лет он с семьей прожил, не нуждаясь ни в чем – еда, оружие, одежда, снаряжение, более-менее комфортные условия существования, даже «квартирка» из двух комнат под землей – мало кто мог себе такое позволить в метро.
А теперь настал момент, когда в убежище для него снова стало тесно. Пора было возвращаться в «большой мир», где давно уже все обустроились, поделили территорию и собственность, восстановили хотя бы видимость закона и порядка. И где сейчас наверняка было не так психологически душно, как в бункере, обитатели которого, что называется, варились в собственном соку, сходя с ума от безнадежности существования, зверея от безделья и пугающей перспективы полного вымирания…
А те, кто знал его по прошлым грехам, или сгинули за эти годы, или наверняка все забыли.
Да, Фи права.
Ему снова придется спасать свою семью. Решение, навязанное волей Фионы, наконец окрепло в душе, как собственное.
Так будет правильно…
Грешник как раз проходил мимо общей столовой, когда учуял запах разогретого на сковородке жира. Опять кому-то не терпится продегустировать свежее мяско, доставленное бродягами, вот и полуночничают вместо сна. По идее, следовало зайти и разогнать всех по норам. Но мысленно он уже покинул убежище, сложив с себя обязанности начальника охраны…
Далеко уйти не успел – услышал приглушенный голос жены. Выругавшись, вернулся, зашел в хорошо освещенную столовую. Не показалось – возле ряда из трех электроплит и впрямь хлопотала Майя. В сторонке, за разделочным столом, испещренном отметками тесака, сидел Витя-Боров – вполне соответствующий своему прозвищу дородный пузан преклонных лет. Поверх когда-то синего, а сейчас застиранного до серости халата – грязный фартук, на голове сплюснутый в блин поварской колпак, руки-окорока лениво перелистывают страницы из кипы древних газет, глаза-щелочки подперты мясистыми щеками. Любимое занятие – разгадывать выученные наизусть старые кроссворды. У всех в башке, как говорится, свои тараканы.
Снова выругавшись про себя, Грешник быстро осмотрел кухонное помещение, затем молча подошел и выключил плиту. Повар, оторвавшись от газет, поднял на Полякова недоумевающий взгляд.
– Не спится, Боров? – буркнул Грешник. – А ты что здесь делаешь, Май?
Жена растерянно замерла. Время ее не пощадило: худая неопрятная старуха с морщинистым лицом, поседевшая раньше срока от пережитого за эти годы. Женщина, в которой лишь памятью молодости Поляков угадывал прежнюю большеглазую стройную красавицу. Вместо когда-то любимой до безумия подруги – лишь ее блеклая тень. Ну, какая уж есть.
– Так… мое же дежурство на кухне, – пролепетала Майя. – Витя приказал…
– Ты ведь плохо себя чувствуешь, – с непроницаемым лицом подсказал Сергей отмазку. – Иди домой, тебе отлежаться надо.
– Да как же отлеживаться, Сережа, нам же в дорогу…
Поляков окаменел – и лицом, и телом. Все-таки ляпнула. Иногда ему казалось, что она делает это специально. Хотелось ударить жену по лицу, закрыть ей рот пощечиной, но слово-то уже вырвалось. Застарелая ярость вспыхнула в груди, сжигая и без того обугленную давними воспоминаниями душу. Майя не всегда была такой дурой. И если бы он мог того подонка, который с нею это сотворил, убивать снова и снова, каждый божий день, он бы это делал, не задумываясь. Обстоятельно, неторопливо, с чувством исполняемого долга, с огромным удовлетворением. Но подонок давно мертв, а воскрешать людям не дано даже ради праведной мести.
– Иди домой, – сквозь зубы процедил Грешник. – Не спорь.
До Майи все-таки дошло. Ее и без того пергаментное лицо побледнело, как снег наверху.
– Да, да, Сережа, я поняла, уже бегу.
Она неуклюже выскочила из кухни, хлопнув дверью.
– Не понял, – Боров удивленно приподнял брови. – Вы это о чем тут говорите? Какая еще дорога? Тебя Робинзон куда-то посылает, что ли?
Грешник и не надеялся, что обойдется без вопросов. Стрелять нельзя, поэтому он отложил оружие на плиту. Жаль, Боров – один из самых безобидных придурков в бункере. Его и убивать-то не за что. И готовит хорошо. А сколько раз разговаривали по душам в полуночные часы, когда больше никто не слышал – с чистым, как слеза самогоном и нехитрой закуской…
– Ты что, Майю не знаешь? Вечно какую-нибудь чушь брякнет.
Тяжелая сковородка взлетела с плиты, разогретый жир выплеснулся и рассерженно зашипел на полу. Боров, хотя и попытался отшатнуться от удара, не успел – подвела массивная комплекция и малоподвижный образ жизни. Мерзко хрустнул череп, глаза повара закатились, тело завалилось набок и грузно упало на пол. Аккуратно поставив орудие убийства обратно на плиту, Грешник быстро огляделся. Так, куда же этого хряка… в морозильник нельзя, сейчас завхоз с помощниками притащат мясные туши, сразу обнаружат…
Он подтянул Борова к стенке возле плиты, приподнял и шаркнул раной на голове о грязный кафель, размазывая кровь. В толстую лапу повара вложил ручку сковородки. Ну, споткнулся человек, упал, расшиб голову. Бывает. Старость не радость. Внимательно осмотрел пол возле стола, растер подошвой ботинка капли крови, превратив их в грязные кляксы.
Через минуту он остановился возле жилища шефа.
Вторгаться с огнестрельным оружием к Храмовому было строжайше запрещено, возле входа даже специально тумбочка стояла – Грешник положил на нее «Вепря», проверил, на месте ли «Каратель». Ничего, если что, и ножик можно в дело пустить. Когда-то здесь и охранники дежурили, сменяясь каждые четыре часа, но Храмовой и это отменил, не доверял никому. Теперь о посетителях заранее сообщали установленные в коридоре датчики движения.
Чувствуя непривычное волнение, Сергей глубоко вздохнул и, постучавшись, вошел.
В ноздри ударил ароматный запах табачного дыма, дохнуло теплом хорошо прогретого воздуха.
Сразу за дверью располагался рабочий кабинет Робинзона, где он принимал посетителей. Яркая люстра под потолком освещала хорошо обустроенное помещение – начальство могло себе позволить любую роскошь, а расход энергии Робинзон для себя не ограничивал. На стенах, отделанных панелями песочного цвета, висели картины художников прошлого, полки застекленного книжного шкафа у правой стены пестрели корешками разнокалиберных бумажных томов. Пол застилал ковролин – хоть и порядком полинявший, но все еще пестрый, весь в рисунках давно исчезнувших цветов и зверей. На многочисленных полочках между картин – разные декоративные безделушки и горшки с геранью, фиалками и кактусами, а в большой кадке в углу даже чахнул разлапистый фикус. Не кабинет, а прямо оазис былой цивилизации. Боковая дверь справа вела в спальню, слева к основному помещению примыкал шикарный бар, совмещенный с кухней. В общей столовой Храмовой никогда не появлялся – да и зачем, если у него здесь и так все устроено по высшему разряду?
Утопая в мягком кожаном кресле, хозяин кабинета восседал за стильным компьютерным столом сложной конфигурации, с полочками и ящиками под разные повседневные причиндалы и канцелярские принадлежности. В правой руке Робинзона – сигара, из которой вьется сизый дымок, левая придерживает на колене стакан чая в подстаканнике. Глаза полузакрыты, на лице – выражение безмятежной отрешенности. От ушей, заткнутых наушниками-вкладышами, к нагрудному карману, где прячется флэш-проигрыватель, тянутся тонкие проводки. На специальной надстройке столешницы – распахнутый ноутбук. Храмовой любил убивать время на нежно любимый «маджонг».
Старше Полякова на несколько лет Робинзон все еще выглядел моложавым франтом. Холеное, с идеально правильными чертами лицо чисто выбрито, длинные черные волосы без единой седой пряди стянуты в хвост под затылком. Верхние пуговицы светло-серой рубашки расстегнуты до пупа, приоткрывая жилистую грудь, – спортзал, оборудованный в одном из помещений убежища, он посещал ежедневно, в отличие от бесславно почившего Борова. Из-под нижнего края стола видны лакированные кожаные туфли и небесно-голубые края джинсов. Одежды на складе и в самом деле завались, Робинзон мог себе позволить постоянно щеголять в обновках. Остальные затворники обычно занашивали вещи до дыр, прежде чем получить от завхоза новые. Или принимали в пользование после Храмового, который подобным франтовством словно пытался продлить ускользающую молодость. Но как ни наряжайся, а все-таки возраст сказывался и на нем – глубокие морщины на лице и шее, темные мешки под глазами, нездоровый цвет лица, обезображенного все сильнее проступающими пигментными пятнами – все это никуда не спрячешь, не затрешь выдохшимися кремами и лосьонами, не перекрасишь, как волосы.
Поляков почти бесшумно прошел по гасившему шаги ковролину.
Замер возле стола, кашлянул.
Храмовой вздрогнул, словно только сейчас заметил посетителя, распахнул глаза шире, сверкнув выцветающей синевой, губы сложились в привычную надменно-ироническую усмешку. Не надоедает ведь играть, хотя всем давно известно, что врасплох его застать невозможно. Под столом в специальных петлях крепится парочка дробовиков, при желании любого вошедшего Робинзон мог встретить сдвоенным залпом картечи, а выжить с развороченным нутром весьма проблематично. И был как-то случай – встретил. Еще лет десять назад. Один шустрый лейтенант из почившего вместе со всеми госструктурами ФСБ, затесавшийся в колонию, решил взять власть в свои руки, подначил парочку ребят и явился свергать Робинзона. Даже вахтенного склонил на свою сторону. Самоуверенный вояка и не подозревал, что отправился прямиком на подготовленную бойню. Робинзон прямо тут, в дверях, на минутку оторвавшись от очередной сигары и маджонга, нашпиговал всех троих свинцом. А Грешник, просчитавший заговор, подсобил с тылу – тихо вышел из комнаты через коридор напротив кабинета и выстрелом в упор разнес затылок предателю-вахтенному, который растерялся так, что никак не мог решиться – то ли сдаваться, то ли бежать. Ни то, ни другое он не успел. В тот день трофейный «Каратель» фээсбэшника достался бывшему представителю «офисного планктона», а женщины колонии долго и усердно отмывали кровь с ковролина, потратив на наведение марафета несколько пачек почти выдохшегося от времени «Vanish».
Люди после этого инцидента прониклись к Робинзону глубоким уважением, густо замешанном на крови и страхе. Ради этого, собственно, Храмовой и позволил карьеристу добраться до кабинета. Ведь можно было прикончить по-тихому, но раз выпала такая оказия, раз и навсегда закрепить авторитет, то грех ей не воспользоваться. В этом весь Робинзон – крайне предусмотрительный и расчетливый мужик. И опасный своей непредсказуемостью. Сколько лет его Грешник изучал, а до сих пор не мог с полной уверенностью сказать, что у того на уме. Понятно только одно: Робинзону нравилась власть. Он любил и умел руководить – это он понял еще до Катаклизма, успешно развивая свою компанию по торговле компьютерными комплектующими и аксессуарами. Теперь же бессменно руководил колонией второй десяток лет, с легкостью пережив единственное серьезное покушение.
– Ну, наконец-то явился, – обронил Робинзон, как-то по-особому взглянув на старого приятеля.
«Вдруг история в столовой – некая проверка? – мелькнуло в уме Грешника, внешне сохранившего привычное каменно-мрачное выражение лица. – Если это так, то из этого кабинета есть шанс живым не выбраться. Что ж… двум смертям не бывать, а одну я, может, еще и миную. Не впервой».
– Бродяги свалили, заказ не поменяли, – доложил Грешник, старательно делая вид, что все идет как обычно. Руки у него после убийства повара и впрямь не тряслись, привычка к душегубству сейчас работала на него. – Похоже, совсем туго у них с патронами, вот и ходят к нам за вещичками, которые пользуются спросом в метро. А уж там патронов немеряно, один только Бауманский Альянс со своими производствами чего стоит…
– Забудь про бродяг, Серёга, – согнав с лица расслабленность и враз посерьезнев, Робинзон со стуком водрузил подстаканник на столешницу, сигару бережно положил на специальную подставку из слоновой кости, пружинисто поднялся. Выдернул из ушей наушники и аккуратно сложил в карман. – Иди-ка за мной. Есть у меня к тебе дельце поважнее забот о бродягах.
Они прошли в спальню, где Робинзон жил с младшей сестрой Анастасией. То, что Робинзон с сестрой еще и спал, и от их противоестественной связи родился ребенок, уже мало кого волновало, а слишком болтливые и злые языки давно укоротили. Буквально. Для «Карателя» Грешника и здесь нашлось дело. Двое немых живы до сих пор – те самые помощники завхоза, Жердяй и Увалень.
Широкая двуспальная кровать, накрытая цветастым бежевым пледом, платяной шкаф, широкая тумбочка для постельного белья, журнальный столик, полочки под всякую бытовую мелочевку, мягкий рассеянный свет настенных бра. «Уютно, черт побери, – в который раз невольно оценил Грешник, бывавший в спальне начальства лишь в те моменты, когда нужно было что-нибудь отремонтировать из электрики. – Умеет Робинзон устраиваться. За счет всех остальных».
– Полюбуйся.
Робинзон небрежным движением отдернул ширму, за которой скрывалась узкая койка, со спящим пацаном.
Грешник невольно стиснул зубы. Твою же мать…
Ему сразу стало жарко, а воздух показался спертым, неживым. Он стянул с головы вязаную шапку, расстегнул молнию на куртке. Андрей, Андрюшка. Ему же всего восемь лет… Русые волосы, длинные, как и у отца, разметались по потемневшей от пота подушке, лицо бескровное, дыхание тяжелое, прерывистое. Сухие губы потрескались от обезвоживания. Запавшие глаза закрыты, но видно, как резко, интенсивно вращаются белки под тонкими, почти прозрачными от болезни веками.
Зло в чистом виде уже давно поселилось в бункере. Несколько лет назад оно тихо прокралось за надежные стены, которые не смогло взять штурмом ни мутировавшее зверье, ни озверевшие банды. Проникло и затаилось, осматриваясь, выбирая будущих жертв. А потом принялось за черное дело…
Вот поэтому Фи и решила уйти – из-за странной роковой болезни, которая может поразить любого в самый неожиданный момент, но чаще поражала детей. Новые давно уже не рождались, а те, что были, умирали. Один за другим. В убежище имелся врач, но знания Костолома оказались бессильны. От болезни не было спасения, и исход был всегда один – мучительная смерть. Любого, кто заболевал, на кого падало лишь подозрение, что в самом деле подхватил «заразу», а не обычную простуду, помещали в отдельное помещение на карантин. И как только диагноз подтверждался… Едва увидев, насколько нечеловечески жутко искажался облик зараженного, Робинзон без малейших колебаний ввел новое правило – инфицированный уничтожался, родственники к похоронам не допускались. От трупа избавлялась команда из проверенных людей, умеющих держать язык за зубами – выносили и оставляли на поверхности. «Лишняя паника в убежище ни к чему хорошему не приведет», расчетливо и дальновидно решил глава Убежища.
Конечно, такие изменения происходили не со всеми зараженными, нередко дети просто умирали, измученные «заразой», но оставаясь самими собой. Да только исключений из утвержденного раз и навсегда правила уже не было. Именно эту тайну затворники старались сохранить всеми силами – болезнь, которая медленно, но верно пожирала людей год за годом. Именно по этой причине и контакты с миром сведены к минимуму – Храмовой, обладая маниакальной подозрительностью, опасался, что если о них станет известно, как о носителях болезни, то их уничтожат другие, хотя бы из инстинкта самосохранения. И неважно, кто будет их палачом – бродяги или люди из метро.
Глядя на этого обреченного пацана, Грешник впервые в жизни почувствовал, что убийствами сыт по горло. Бог не дал Полякову сына, и мальчишка Храмового всегда был ему симпатичен – немало рассказов о прежней жизни Андрюшка услышал от обычно неразговорчивого начальника охраны убежища. Чувствуя расположение, и пацаненок тянулся к Полякову не меньше, чем к отцу…
Так вот почему он ни разу не видел пацана за последнюю неделю, заходя к шефу, запоздало осенило Полякова. Как же несправедливо… Несправедливо, что этим ребенком, как и другими, придется заняться именно ему, Грешнику. Недаром же отсутствует его мать. Робинзон, готовясь к визиту палача, предусмотрительно услал сестру с глаз долой. Женщина, наверное, сидит у подруг. А те, небось, сочувствуя лишь для виду, втайне злорадствуют, что и семью Самого тоже не миновала страшная участь. Нет, скорее всего Анастасия, или Настя-Язва, как ее называли за глаза гораздо чаще из-за желчной натуры, способной любому испортить настроение парой неприятных и весьма умело подобранных слов, сейчас торчит в оружейке. Она ведь помешана на огнестреле. Хозяйственных хлопот у нее нет и никогда не было, даже в квартире убирают и наводят порядок приходящие бабы. Так что Язва наверняка прямо в данную минуту с маниакальным усердием разбирает и чистит автомат, и лучше ей дорогу сейчас не переходить, чтобы не схлопотать очередь в живот. Эти Храмовые – та еще семейка.
– «Зараза»? – угрюмо уточнил Грешник, не глядя на Робинзона. – Точно «зараза»?
– Да, – резким, сухим голосом ответил отец мальчишки. – И вот что ты сделаешь…
– Сделаю аккуратно, ты меня знаешь. – Поляков выудил из кармана куртки проверенную временем удавку из черного синтетического шнура.
– Убери! – Робинзон вдруг пришел в ярость, его глаза налились кровью, губы раздвинул звериный оскал. Казалось, еще чуть-чуть, и он вцепится начальнику охраны прямо в глотку, вырвет зубами кадык. – Убери, пока я тебя самого не пристрелил, урод!
Шнур так же быстро, как и появился, исчез.
– Выйдем, – сквозь зубы процедил Храмовой, после чего бесцеремонно вытолкнул Грешника из спальни и плотно затворил дверь. Возле стола он с недюжинной силой вцепился в плечо начальника охраны, развернул его к себе лицом, уставился в глаза тяжелым немигающим взглядом.
– Вот что, Серёга… Думаю, как отец отца, да и как мужик мужика, ты меня поймешь… Как думаешь, сумеешь догнать бродяг?
Поляков удивленно вздернул брови, спокойно выдерживая взгляд «вечного» начальника. Дошло, что Храмовой задумал. Тот устанавливал правила проживания в убежище, он же их и нарушал, когда это ему было необходимо. Вот так оно и бывает. С чужими детьми он не колебался, а собственного сына пускать под петлю не захотел. Все познается в сравнении, да, Робинзон? Однако, это действительно к лучшему. Вот и оказия появилась – выбраться из убежища без стрельбы.
– Возможно, – осторожно кивнул Грешник, надеясь, что мысленная усмешка не отразилась на его угрюмом лице. – Снег все еще падал, когда я уходил, но после бродяг дорога должна быть протоптана – только слепой не увидит. Главное – поторопиться, пока следы не занесло.
– Хорошо. Настя сейчас у Костолома, обсуждает, что из лекарств может понадобиться. Сам знаешь, всего у нас навалом, а с аптекой не повезло. Отправляйся к себе и собирайся в дорогу. Список получишь у охраны на выходе.
– Паш, – Сергей доверительно понизил голос, – ты ведь знаешь, что опыта для прогулок по поверхности у меня не так уж много. Может, надежнее дать задание караванщикам в следующий заход?
– Забыл, сколько у нас времени? – Робинзон нехорошо прищурился. Возражений он не терпел, даже завуалированных под уважительные причины.
После небольшой заминки Грешник медленно наклонил голову, соглашаясь. Судя по тому, что творилось с пацаном, – трое суток, от силы – пять. Но и вопрос был задан лишь для виду. Если согласиться сразу и с явной охотой, то можно вызвать нездоровые подозрения.
– Ты прав. Да и нельзя чужакам доверять наши проблемы. Я все понял, Паш. Сделаю в лучшем виде.
– Ты, главное, дойди. И вернись. Это не увеселительная прогулка, сам понимаешь. Кого с собой возьмешь?
– А много ли у нас ходоков? Сам пойду. Один. Никто лучше все равно не сможет, а мне возиться с неучами некогда.
Робинзон с чувством хлопнул ладонью по плечу Полякова:
– Дело говоришь. Все, не задерживаю. Удачи, Серёга!
– Удача мне понадобится, – кивнул Грешник, торопливым шагом покидая кабинет и думая о том, что зря отправил к праотцам Борова. В свете полученного приказа неосторожная реплика жены теперь звучала совершенно безобидно. Вот только рука палача не знает полумер.
Само собой получилось.

Глава 2
Стая

Сталкер заглянул из коридора в кухонное помещение, замер, по-особенному прищурился – не столько глазами, сколько внутренне. И мир неторопливо проявился причудливой картиной, сотканной из различных тепловых оттенков. Ночной мрак для Дмитрия Сотникова с недавних пор перестал быть серьезным препятствием. Из-за холода, царившего на поверхности города, картина сейчас была бедновата на подробности, но все равно деталей больше, чем при обычном зрении – различные материалы и свет отражают по-разному. Если снять очки-полумаску, закрывавшие верхнюю часть лица, то станет видно чуть лучше. Но хотя дозиметр в кармане пощелкивал тихо и неопасно, глаза все-таки следовало поберечь, мало ли какая дрянь может оказаться в этой квартире. Нижнюю часть лица плотно обнимал респиратор – к такому решению, очки и маска, он пришел недавно. Из-за новых особенностей зрения нередко требовалось дать свободу глазам, а дыхательные пути при этом оставались защищенными.
Развалившаяся кухонная мебель давно стала грудой хлама на полу, из которой ржавым айсбергом выпирал корпус газовой плиты. Ничего ценного. Димка уже хотел повернуться и уйти, но какой-то внутренний толчок заставил еще раз скользнуть взглядом по стене справа. Как же он сразу не заметил… Светлый кафель выше мусорной кучи был густо забрызган черными вязкими кляксами, в которых сталкер безошибочно угадал застывшую кровь. Собственное дыхание сразу показалось слишком громким, а царившая в здании тишина – звенящей от напряжения. Он постоял несколько секунд, не двигаясь, словно впитывая пространство этого помещения в себя. Ничего не менялось. Чертовы страхи. Мгновенный испуг погас, бесследно растворился, Димка снова был спокоен и собран. Немедленной угрозы нет, иначе он бы почувствовал. Должен был почувствовать. И все же здесь что-то есть… Что-то темное, гибельное… Возможно, он просто уловил отпечатавшиеся в стенах, словно на фотопленке, отголоски смертной ауры тех, кому здесь не повезло.
– Ну что там, Димон? – донесся из коридора приглушенный респиратором голос Каравая.
– Пока не заходите, осматриваю. Тут что-то есть, понять бы еще – что именно.
– Ладно. Мы с Соленым пока позагораем. Все ноги уже оттоптали, пора и отдохнуть. Как думаешь, может, пора уже заканчивать со всей этой фигней и топать домой?
Не отвечая, Димка медленно ступил на территорию кухни, внимательно изучая все, на что падал взгляд. В углу, поверх обломков раздавленного стола – искореженный короб вытяжки. Россыпь на полу мелких предметов утвари. Ботинок ткнулся в гулко отозвавшийся бок ржавой раковины, валявшейся посередине кухни.
Теперь картина разрушения предстала иначе. Кухня развалилась не сама по себе. Сколько они таких уже за сегодня видели – все ценное вынесено, остальное мирно догнивает на прежних местах. А здесь все разгромлено какой-то неистовой силой. Его группа уже успела безрезультатно прошерстить десяток квартир в многоэтажке возле Автозаводской, неужто наконец они напали на следы своих поисков? Теперь стали видны перемешанные с мусором и обрывками одежды кости. Человеческие. Недалеко от костей в темноте тускло блеснула ствольная коробка автомата с погнутым какой-то безжалостной силой стволом.
Димка отпустил «Бизон», оставив его качаться на переброшенном через плечо ремне, и медленно, непрерывно просеивая пространство своим чутьем, сторожа малейшие шорохи и движения, наклонился и подобрал изувеченный автомат. Замер на секунду, провожая взглядом выкатившийся из потревоженного мусора и уткнувшийся в ботинок человеческий череп. А вон и еще один – укоризненно уставился на человека пустыми глазницами из угла возле газовой плиты. Сухой щелчок извлекаемого из чужого автомата магазина. Тускло и виновато блеснули латунные цилиндрики патронов. Понятно, воспользоваться оружием люди не успели. Не повезло, бедолагам. Но это – всего лишь останки. То, что принесло смерть сталкерам, уже куда-то сгинуло. Поблизости Димка опасности не ощущал.
А это означает, что поиски придется продолжить.
Что ж, время до рассвета еще есть.
Внезапно нахлынувшее ощущение тревоги заставило его быстро выйти из кухни и, не отвечая на вопросы спутников, пройти в зал, из окна которого со второго этажа открывался вид на Первый Автозаводский проезд. Откинув капюшон, Димка сорвал очки – при дальнем осмотре они только помеха, – и высунул голову из проема. От деревьев, росших на островках газонов вдоль улицы, давно остались пни, а редкие ржавые столбы уличных фонарей обзору практически не мешали, так что пространство неширокой улицы пробивалось взглядом на всю длину.
Так и есть.
Люди.
В дальнем конце улицы, там, где она упиралась в шоссе Третьего Транспортного кольца, показался небольшой отряд. Свет луны щедро отражался от поверхности снежного покрывала, превращая ночную тьму в призрачные сумерки, четко выделяя крошечные темные фигуры на светлом полотне. Расстояние до них – метров триста. Судя по количеству, скорее всего – из «диких» караванщиков. Те всегда ходили хорошо сработанными шестерками, или сцепкой , и каждое звено  отряда – надежный, проверенный в деле компаньон. Эти люди имели большой опыт ходок по поверхности в любое время года, отлично владели оружием, как холодным, так и огнестрельным. Не всякий мутант, встречавшийся на пути, рисковал связываться с подобной боевой группой.
Димке даже почудилось, что он ощутил обеспокоенность и усталость этих людей. А может, и не почудилось. Он в последнее время чувствовал много такого, чего никогда не испытывал раньше. Чаще всего такие ощущения только сбивали с толку, и ум в смятении начинал их отторгать, цепляясь за привычное.
Но ведь караванщики и в самом деле должны были устать.
Еще в конце ноября, после нескольких снегопадов и метелей, сугробы и ветровые наносы до неузнаваемости преобразили рельеф мертвого города. Словно этого было мало, пару дней назад случилась внезапная оттепель – погода нередко выкидывала подобные сюрпризы. Зима быстро спохватилась и вновь нагнала холод, но напакостить оттепель все же успела – подтаявший снег сковало рыхлыми ноздреватыми наледями. Даже в снегоступах приходилось по-особому ставить ногу и дополнительно напрягать мышцы, чтобы сохранять устойчивость при передвижении – из-за навьюченных на спины рюкзаков, нагруженных ценным скарбом. Снаряжение тоже дополнительно сковывает движения, внося немалую лепту в копившуюся усталость. Да еще хруст льда при неосторожном шаге, дробясь множественным эхом в зловеще обманчивой, затаившейся ночной тишине, разносился далеко…
Звук мог привлечь охочих до поживы тварей, с которыми человеку лучше не сталкиваться.
И привлек-таки.
Иногда простор дает безопасность, позволяет заметить врага вовремя. Иногда напротив – если с неба рухнет крылатая тварь, то широкая улица может превратиться в западню. Сейчас же отряду пришлось лавировать среди укрытых снежным саваном остовов ржавеющих машин, беспорядочно разбросанных по полотну дороги здоровенными сугробами. Отряд караванщиков еще не видел преследователей, надежда на скорый отдых грела их сердца, прибавляла сил, но Сотников уже почуял смерть, идущую за ними следом. Засек множество бледно-алых пятен, с такого расстояния почти неразличимых – у любых способностей есть предел.
Вдоль ТТК справа от 1-го Автозаводского проезда, скрытая из прямой видимости массивной коробкой административного здания сложной архитектурной формы, густым потоком текла стая из множества крупных зверей. Далеко вперед вырвался одиночный разведчик – он уже выскочил из-за угла, обогнув заметенный снегом остов машины, и почесал к дороге.
Шестеро человек не справятся с такой стаей. Их нужно предупредить. Но тогда сталкеры тоже ввяжутся в противостояние со зверьем, тихо отсидеться в сторонке не выйдет… Лишние стычки в планы группы не входили, у них другая задача. Но не смотреть же, как тварье жрет людей!
Оттянув пальцем край респиратора, Димка отрывисто выпалил:
– Каравай, нужно вниз, дашь лучом сигнал караванщикам! Мы с Соленым прикроем сверху!
– Каким еще кара…
– Не рассуждай, делай! За ними идут клыканы, а они ни черта не видят!
Вышло грубовато, все-таки сорокавосьмилетний Каравай годился в отцы восемнадцатилетнему парню, по стечению обстоятельств назначенному командиром поискового отряда, но сейчас не до сантиментов. Извиниться можно и позже, да и сталкер – мужик с понятием, вряд ли обидится.
– Да нам что, больше заняться нечем? – проворчал вечно чем-нибудь недовольный Соленый, которому перспектива стычки крайне не понравилась. Он тоже подошел к окну и выглянул наружу. – Кого ты там опять спасать решил, доброхот хренов…
– Заткнись! К бою!
Уже не пытаясь соблюдать тишину, Каравай вылетел из квартиры и загрохотал башмаками по ступенькам лестничных пролетов. Несмотря на приличный возраст, двигался он с живостью тридцатилетнего, а богатый жизненный и боевой опыт позволял быстро принимать решения, не теряя времени попусту. Вскоре послышался приглушенный лязг двери, скрытой за углом здания, а затем на углу показался и сам Каравай. Условным сигналом вспыхнул в темноте фонарь.
Не выпуская группу из объектива прицела, Димка увидел, как человек, возглавлявший отряд диких, сразу остановился, резко отвел назад затянутую в перчатку руку с раскрытой ладонью – сигнал «стоп», и упал на колено. Не оглядываясь на живо рассыпавшийся отряд, рассредоточившийся среди снежных заносов и занявший круговую оборону, командир вскинул оружие и уставился в темноту, ожидая повтора.
Димка чертыхнулся. Известны случаи, когда люди сталкивались с мутантами, которые научились имитировать свет сталкерских фонариков специально выработанными для этой цели органами. А бывало, что караванщиков, никогда не ходивших порожняком, элементарно грабили двуногие твари – подонков хватало. Так что осторожность диких понятна, но промедление может им дорого обойтись!
Фонарик Каравая вспыхнул снова. Со своей позиции Димка хорошо видел, как быстрый и четкий световой круг на секунду прожег темноту по часовой стрелке, один, второй, третий оборот. Сигнал – «свои». И тут же – вспышка крест-накрест: «Опасность». Каравай знал свое дело, и понимал, что счет идет уже не на минуты – на секунды.
Но дикие все еще опасно медлили, не доверяя сигнальщику, – один из них, видимо, командир группы – Первый, достал из кармана разгрузочного жилета ночной бинокль, прижал окуляры к стеклу маски. Сперва взглянул в сторону Каравая, торчавшего возле угла здания, затем обернулся, разглядывая позади дорогу. И, видимо, ему очень не понравилось то, что он увидел. Посреди шоссе, там, где группа прошла несколько минут назад, отчетливо виднелся черный приземистый силуэт. Зверь стоял неподвижно, но как только взгляд человека упал на него, поднял тяжелую треугольную голову и коротко взвыл. Затем снова уставился на людей горящими угольями глаз.
«Ну же, соображай быстрее!» – мысленно поторопил его Димка.
Группа караванщиков находилась еще слишком далеко, и угол прицеливания был чертовски неудобным, чтобы поддержать их огнем из окна. Рядом в ухо сопел Соленый, держа автомат наизготовку. Хоть Сереге затея и не нравилась, но в стороне он не останется, поддержит. Нельзя уже не поддержать.
Димка вздрогнул – зверю, застывшему посреди улицы, откуда-то из-за большого строения справа донесся ответ. Длинный, заунывный вопль, преисполненный раздирающей тоски, взвился среди полуразрушенных зданий, растекся по небу – квинтэссенция жалобы о вечном полуголодном существовании. К нему присоединился еще один, не менее голодный и злой. А затем воздух улицы буквально всколыхнул густой, леденящий душу многоголосый хор. Судя по мощи «охотничьей песни», приближалась свора, с которой лучше не сталкиваться даже хорошо вооруженному каравану.
Командир караванщиков вскочил, разворачиваясь к тому, кто их предупредил. Ночной воздух снова прорезал свет фонаря, вычертив еще один предупреждающий «крест». За крестом последовала быстрая «восьмерка» – «сюда».
А на дорогу уже выплескивалась густая темная волна, чернильной кляксой заливая блестевший в лунном свете снежный покров. Несмотря на расстояние, до слуха Димки донесся нарастающий звук поступи нескольких сотен лап, ломающих мощными когтями плотную корку наста.
– Ну же! – взволнованно вырвалось у Соленого. – Вот же тормоза, ёпт!
Наконец осознав, что сейчас не та ситуация, чтобы тратить время на тактическую игру «свой-чужой», караванщики бросились вперед, шуруя снегоступами.
Стая за спиной торжествующе взвыла, устремившись за убегающей добычей.
Растекаясь среди сугробов на темные ручьи из быстрых поджарых тел, часть клыканов уже неслась по тротуару, стараясь опередить, отсечь людей от зданий. А несколько особенно резвых особей, вырвавшись далеко впереди атакующей волны, уже настигали начавшего отставать последнего в цепочке из бегущих компаньонов.
– Скидывай рюкзак! – донесся до слуха Димки хриплый крик командира диких.
Тот то ли не расслышал, то ли не захотел подчиниться и бросить с таким трудом вырученный торговлей скарб. Неуклюже загребая снегоступами, бежал изо всех сил, но его все сильнее клонило в сторону. Димка отчетливо видел, что этот дикий сильно прихрамывает – опытного мужика угораздило подвернуть ногу где-то в пути. А псы все ближе…
– Скидывай барахло, твою мать, бросай, потом подберем! – снова закричал Первый, обернувшись и вскидывая «калаш».
Две коротких очереди с сухим треском прошили стылый воздух. Парочка самых нетерпеливых псов с отчаянным, полным смертельной боли визгом закувыркалась в снегу, но их тут же накрыла следующая волна поджарых тел. И все же дистанцию хоть на пару секунд, но удалось разорвать.
Четверо караванщиков пронеслись мимо командира, один вознамерился было присоединиться, встать плечом к плечу и помочь автоматным огнем, но тот прогнал его прочь, и разрядил подствольник. Негромкий хлопок. Несколько судорожно извивающихся тел отшвырнуло прочь. Сугроб от взрыва взвихрился снежным облаком, словно дымовая завеса, скрыв картину настигающей людей стаи.
Пора.
Димка поймал в коллиматорный прицел «Бизона» первые цели, подсвеченные алым маркером, и нажал на спусковой крючок. Теряясь на фоне рычания и воя накатывающей волны зверья, тихо лязгнула затворная рама. Несколько клыканов покатились, сбитые меткими выстрелами.
Наконец, проскочив между раздолбанными киосками и углом здания, дикие свернули за Автозаводскую улицу и исчезли из виду. Сталкер повел диких тем же путем, каким группа Сотникова проникла в здание: через вход какой-то конторы с внешней стороны. Через пролом в стене в задней части бывшего офиса можно было выбраться прямо на лестничную площадку подъезда, ведущего во внутренний двор здания, заблокированного разным хламом. Димка услышал, как в коридоре лязгнула дверь, скрипуче клацнули ржавые замки двери квартиры, в которой они укрылись.
Соленый отправился встречать караванщиков и вскоре вернулся с Караваем.
Бросая настороженные взгляды на своих спасителей – нынче ни к кому доверия нет, даже к тем, кто пришел на помощь, – дикие деловито, без лишней суеты расположились вдоль стен зала, сперва расставив снегоступы, а затем с заметной бережливостью сняв со спин объемистые рюкзаки. Сидеть здесь давно не на чем, близстоящие к станциям метро здания всегда обыскивались в первую очередь, так что за двадцать лет сумасшедшей жизни после Катаклизма все вымели начисто. Дикие устроились кто на корточках, а кто прямо на древнем, покоробившемся на бетонной стяжке линолеуме. На одежду натянуты костюмы химзащиты, поверх них торс плотно облегают разгрузочные жилеты, карманы набиты запасными магазинами. В руках у каждого ходока – автомат или карабин. Серьезная боевая группа. Несмотря на темноту, фонарей гости зажигать не стали.
«Правильно, – одобрительно отметил про себя Димка, – нечего зверье дразнить». Его группа, кстати, обходилась без лыж или снегоступов. Причин несколько: снег неглубокий, далеко от станции уходить не планировали, при обыске зданий любое лишнее снаряжение будет только связывать руки. Диким-то, при их расстояниях, сам Бог велел.
Все «гости» сняли маски, подставив взмокшие после отчаянной пробежки лица колючему морозному воздуху. Радиационный фон стоял нормальный, так что можно сэкономить на фильтрах, да и нормально отдышаться. В отличие от этих бродяг, далеко не всякий сталкер решался на такие эксперименты. С другой стороны, если бы это действительно было так опасно, как считают в метро, то все караванщики давно бы отбросили копыта. А они вон живы-здоровы, и помирать не собираются.
Любопытный народ эти дикие. Где они обитают на самом деле, наверное, никто и не знал. И чужаков они с собой в ходки не брали ни за какую плату. А если находился смельчак, который пытался проследить их путь, то больше его никто и не видел. Димка был уверен, что дикие этих людей не трогали. Просто маршруты, по которым они путешествовали, давно проверенные, и возможно, окропленные кровью разведчиков, были хорошо известны только им одним, а незваные следопыты наверняка совершали несовместимые с жизнью ошибки.
Димка поймал на себе внимательный взгляд одного из караванщиков, в котором безошибочно вычислил главного еще на дороге. Средних лет мужик, скинув перчатки и капюшон, ожесточенно чесал крепкими пальцами заросший густой щетиной подбородок, нестерпимо зудевший после долгого ношения маски. Наверняка сейчас гадает, сколько сталкеры слупят с них за помощь. Будь Соленый или Каравай старшими группы, так бы и было – неписаные правила для того и существуют, откажутся платить – в следующий раз на помощь могут и не прийти.
Но Димку «вещественная благодарность» мало интересовала. За обеспечение его группы оружием, снаряжением и боеприпасами отвечала богатейшая в метро Ганза – содружество кольцевых станций, поэтому крохоборством он предпочитал не заниматься. В данный момент лучше подумать, как им всем отсюда выбираться. Хотя он был в группе «искателей» самым младшим по возрасту, решение, как за командиром, оставалось за ним.
Искатели…
Сотников невольно усмехнулся под респиратором, снова отвернувшись к окну и изучая пространство улицы. Название их группе придумал Фёдор Кротов – в одно из своих посещений Таганской, где он бывал по торговым делам как представитель Бауманского Альянса. У Димки тот день тоже оказался свободен от вылазок, и Фёдор сразу же потащил его в знакомую чайную отметить встречу. В чайной, естественно, было полно народу и масса любопытных ушей, но балагура Кротова это мало когда останавливало, любил мужик поговорить.
Изначально в спецгруппу Сотникова и двоих сталкеров – Каравая и Соленого, организовал Виктор Викторович Леденцов, назначенный начальником службы безопасности Таганского треугольника взамен погибшего Панкратова, и больше известный как Шрам. И вот уже больше месяца они рыскали по метро, проверяя слухи о различных явлениях, выясняя, что правда, а что – бред сивой кобылы. Народ в метро, придавленный толщиной бетонных стен и земной тверди, варившийся, что называется, в собственном соку среди десятков сплетен и домыслов, выраставших после мало-мальского загадочного происшествия как грибы на грядках, а то и вовсе на пустом месте, любил причудливо приукрашивать действительность.
Но разведка Ганзы предпочитала иметь дело с проверенными фактами.
«Да вы, ёханый бабай, прямо “разрушители мифов”, – рассмеялся Фёдор, когда услышал от Димки, чем тот теперь занимается. – Была такая забавная телепередачка до Катаклизма, где вполне вроде адекватные, взрослые люди занимались откровенной фигней. Представь себе, они, как и вы, проверяли слухи о разных народных байках экспериментально, причем не всегда это выходило безопасно для здоровья. Я, правда, называл их развлечение по-своему – поиск приключений на задницу путем отключения головного мозга. Искатели, понимаешь ли, блин-оладушек».
Насмешливое прозвище сразу прилипло к неразлучной троице – Димка, Каравай и Соленый. Не просто прилипло – широко разлетелось по станциям благодаря любителям дурацких приколов. Феномен Фёдора Кротова. Только с его подачи любые плоские шутки вдруг становились крылатыми. Димка не обиделся на автора – слава богу, народ, склонный к упрощениям, вскоре сократил их просто до «искателей», опустив злополучную «задницу». Да и как можно обижаться на друга, на этого вечного добродушного зубоскала, не раз выручавшего «младшего брата» в трудных жизненных ситуациях? Напротив, теперь прозвище воспринималось совсем иначе. Зачастую среди «баклажанов» – так называли тех оседлых, кто за двадцать лет ни разу не набрался смелости выбраться на поверхность, – в «искателя» вкладывалось больше уважения, чем в «сталкера». Поначалу, конечно, мало кто знал об их особой работе. Но слухи, как уже говорилось, разлетаются быстро, стоит разок выполнить задание успешно… или облажаться.
И теперь нередко за помощью к «искателям» обращались не только представители различных властных структур метро, но и простые люди. Впрочем, бывало так, что ребята и сами приходили на помощь без всяких просьб.
Как сейчас и произошло.

– Спасибо, мужики, – нехотя обронил Первый, постаравшись, чтобы его сиплый, простуженный голос звучал хоть немного дружелюбно. – Выручили. Что делать-то будем?
– Ты старший? – поинтересовался пожилой сталкер.
Несмотря на маску, голос его прозвучал довольно отчетливо. Далеко не на всех противогазах есть переговорный узел, как в панорамке Первого. За окном при звуках человеческой речи тут же вырвался угрожающий вой из нескольких десятков глоток. Сталкер сделал спутникам знак рукой, и все трое присели под подоконником, скрывшись из поля зрения клыканов – нечего псов зря дразнить.
– Вот же падлы, у них не уши, а локаторы, – шепотом выругался караванщик. – Зовите меня Первым.
На самом деле у него имелось нормальное имя, так же, как и у остальных караванщиков. Но эти имена они оставляли за порогом дома, как только выходили в путь. Караванщики верили в судьбу и во власть, которую она оказывала на настоящие  имена. Чужакам незачем их знать. Сглазить удачу – раз плюнуть.
– Давайте уж обсудим, раз такое дело, – продолжил Первый. – Понятно, что у вас тут свои заботы, и шуметь вы не собирались, да мы подвернулись. А теперь мы все вместе – в одной ловушке.
– Я – Каравай, – представился пожилой, тоже понизив голос. – Со мной – Соленый и Стажер. Что предлагаешь?
Первый покосился на компаньонов, но называть по именам их не стал. У караванщиков за своих людей всегда отвечал старший. С того момента, как они оказались запертыми в этой квартире, прошло уже минут двадцать, а клыканы все еще не желали признавать, что почти загнанная дичь ускользнула за крепкие стены и запоры. Низкое остервенелое урчание рыскающих внизу тварей вибрирующим гудением проникало даже сквозь перекрытия под ногами. Слышался топот множества лап, хруст разбитого стекла. Без особого труда заскакивая с заснеженного тротуара в оконные проемы, зверье бродило по комнатам первого этажа. В подъезд клыканы почему-то так и не сунулись, хотя двери квартир внизу, насколько Первый успел заметить, когда пробегал мимо, были выбиты. Это настораживало. Очередная загадка давно свихнувшегося мира. Не найдя поживы, звери выпрыгивали обратно в снег, и раздосадовано ворча, носились вокруг дома.
Да уж, паршивая ситуация. До рассвета не больше часа, а псы сами по себе не уйдут. Может и хуже получиться – своей возней выдадут людей другому зверью, которое придет позднее, с рассветом. В городских развалинах жизнь не замирала даже зимой, а всякой дряни в окрестностях хватает. И упыри, и нетопыри, и вичухи со стигматами. Это только навскидку, из тех, кто способен проникнуть на второй этаж через окна. Могут, конечно, и шилоклювы пожаловать, но эти быстроногие курицы-переростки обычно охотятся на открытых пространствах, где есть возможность взять сумасшедший разгон и застать жертву врасплох, а в здания они обычно не суются. Первый не сомневался, что и сталкеры все отлично понимают. Так что можно сразу переходить к сути.
– У меня только два варианта. В одном умрем быстро, в другом еще помучаемся, – Первый мрачно усмехнулся собственной шутке. – Можно попробовать прорваться с боем. Нас девять бойцов. У всех, как понимаю, есть опыт, а до Автозаводской всего метров двести.
– Не станут клыканы изображать мишени, – с сомнением покачал головой Каравай. – Твари шустрые, да и неглупые. Кроме того, многих просто не видно, рыскают вокруг дома. По моим прикидкам, их здесь не меньше сотни.
– Тогда остается мучительный вариант. Если двери надежные, попробуем отсидеться, пока собачки не свалят. Только я совсем не уверен, что мы грядущий день сможем пережить, если останемся здесь. Эта квартирка не оборудована для полноценной обороны.
– Ну а что еще придумать? – буркнул Второй, вытаскивая из подсумка флягу и прикладываясь к горлышку. Первый покосился на него неодобрительно. Хоть и, что называется, правая рука, ближнее звено в сцепке, хоть и друг, а права голоса он сейчас не имел. Порядки у караванщиков на этот счет были строгие, да только Второй всегда своевольничал, такой уж характер – ершистый, непокорный.
– Зря вы гранатой шарахнули, – голос у одного из молодых сталкеров оказался резкий, неприятный, ржавая пила по нервам и то приятнее пилит. – Всю округу всполошили, сорвали нам разведку.
Снаружи, откликаясь на сталкера, с новой силой взвыло зверье.
– Соленый, не заводись, – тихо бросил Каравай.
– Это мы-то округу всполошили? – Второй возмущенно дернулся, расплескав воду. Чертыхнувшись под нос, завинтил горлышко фляги. – Шума много? Ты послушай, что за окном творится, вот где шума много! Да мне чуть зад не порвали! Если бы не командир…
– Если бы Стажер псов не отвадил, которые эту самую задницу собирались отхватить, то порвали бы тебя вместе с командиром! – неприязненно проскрипел Соленый. – На тряпочки!
– Соленый, хорош, – чуть строже повторил Каравай. – Нечего сейчас считаться.
– Ты тоже остынь, – Первый успокаивающе похлопал Второго по плечу. На поверхности не принято донимать людей лишними вопросами, особенно тех, кто пришел тебе на помощь. Но Первого всерьез тревожила неопределенность ситуации, и состояние Второго он прекрасно понимал. – Мы все тут на нервах, но нужно держать себя в руках. Нас их дела не касаются. Люди нам помогли, это главное.
– Да нет у нас никаких секретов. – Каравай тяжело вздохнул, поерзал, устраиваясь возле стены поудобнее. – Задание у нас простое – пошарить в окрестностях Автозаводской, проверить кой-какие слухи.
Первый даже головой потряс, не веря своим ушам. Изумленно вытаращился на собеседника. И сам не смог сдержаться от ехидного замечания:
– Вам что, заняться больше нечем – слухи проверять? Или вы какие-то особенные, у каждого по девять жизней, как у кошаков?
– Хуже, – Каравай хмыкнул. Похоже, реакция караванщика его не удивила, уже сталкивался с таким отношением. – Работа у нас такая.
– Это какая-такая работа – проверка слухов, что ли? Тьфу, въехал. Ну и шуточки. Веселые вы… люди.
– Да какие уж тут шутки. С Ганзы сюда по заданию приперлись.
– А, так вы с Ганзы…
Второй брякнул это таким понимающе-уничижительным тоном, что трудно не услышать подтекст: «Раз с Ганзы, значит, с жиру бесятся». Первый откинул голову к стене, звонко стукнувшись затылком, и закатил глаза. Но слово уже вылетело, не поймаешь. От караванщика не укрылось, как тот из молодых, который, вроде, Соленый, дернул автоматом, пристроенным на коленях, и сам невольно напрягся. Нервный парнишка, как бы стрельбу не поднял. Хреново все-таки общаться, когда темно, как у черта под хвостом, лиц не видно, только по голосам да движениям приходиться ориентироваться. Как же теперь сгладить впечатление?
– Ну и что искали-то? – как ни в чем не бывало продолжил Второй.
Первый тихо хмыкнул. Иногда так удобно быть толстокожим.
– Хотели бы мы сами знать, что ищем. Может, и не пришлось бы этой ночью столько валандаться по подъездам да квартирам, – пожилой сталкер развел руками, кажется, даже и не думая обижаться. – Завелась в этом районе, понимаешь, какая-то хрень – пока не вляпаешься, не заметишь. Говорят, люди погибают, а понять не успевают, от чего. И главное, от этих «счастливчиков» ничего не остается, кроме лохмотьев и костей. Вот нас, героев, блин, и послали, проверить… не понапридумывал ли народ очередных баек. Потому как мы с некоторых пор, благодаря Стажеру, спецы по этим самым байкам…
Первый вздрогнул.
Он вдруг понял, о чем идет речь, хотя ни разу не сталкивался с этой напастью лично. Караванщик медленно, чувствуя, как от подступающего ужаса коротко стриженые волосы встают дыбом, поднял голову, пытаясь в абсолютном мраке разглядеть потолок. Находиться в здании резко перехотелось. И не только ему – компаньоны тоже обеспокоенно зашевелились, переглядываясь. Спохватившись, Первый выхватил из кармана разгрузки фонарь. Вспыхнувший луч заплясал по обшарпанной бетонной поверхности, высвечивая паутину и лохмотья старой штукатурки.
Сталкеры, насторожившись, молча наблюдали за его манипуляциями.
– Та-ак, – многозначительно протянул Каравай, когда караванщик, закончив изучать потолок, погасил фонарь и с нескрываемым облегчением выдохнул, смахивая с лица мгновенно проступивший бисер ледяного пота. – Выкладывай, что знаешь. Мы сейчас, как говорится, в одной дрезине. Что искал?
– Вязальщиков, – слово упало тяжело, словно приговор. Первый сдавленно кашлянул, пытаясь справиться с пересохшим горлом. Угораздило же простыть перед самым выходом, дерет, зараза, как наждачкой. – Вы что, никогда не слышали о вязальщиках? Да уж, зря надеялся, что эта пакость сюда не доберется. Всегда район чистым считался…
– А подробнее?
– В жопу подробности, мужик. – Первый резко поднялся. Глядя на него, повскакивали и другие караванщики. – Ноги надо отсюда уносить! Слухи просто так не появятся! Так что вариант у нас только один – прорываться с боем, оставаться здесь нельзя!
– Хорош панику разводить, – Каравай тоже поневоле поднялся. – Тебя что, кто-то уже за яйца схватил? Чего разоряешься? Объясни толком, чего бояться?
– Наросты обычно встречаются на потолках, иногда на стенах, – сквозь зубы процедил Первый. – Серо-зеленая дрянь, словно плесень, но плотная на вид. Чем больше нарост – тем хуже. Если окажешься под ним – хана. Да и ближе трех метров подходить не рекомендую. И никакое оружие тебе не поможет. Достаточно? А теперь собираемся и выходим!
– Эй, караванщик…
Первый не понял, как этот парень оказался прямо перед ним – молчаливый стрелок из спутников Каравая. Только что вроде сидел на полу возле подоконника, и вот уже стоит напротив. Когда респиратор снять успел – непонятно. По лицу – совсем еще пацан, едва усы пробились. Глядя в глаза Первому, паренек медленно и проникновенно произнес:
– Спокойно, караванщик. Не будем пороть горячку, хорошо?
Первый вздрогнул, завороженный каким-то животным магнетизмом, исходящим от сталкера, невольно попытался отступить, но натолкнулся спиной на стену, замер. Что-то странное произошло с его сознанием. В голове зашумело, словно от контузии – был как-то в жизни случай, едва не снесло башку близко разорвавшейся гранатой, впечатления незабываемые. Ну и глаза у пацана… прямо в душу заглянул… словно всю подноготную увидел… Прочитал. Как книгу. И что-то для себя решил.
– Хорошо, – послушно выдавил Первый. Никогда никого не боялся из людей, а тут вдруг захотелось стать меньше ростом. – Но надо же что-то делать, нельзя…
– Есть одна идейка.
Мальчишка невозмутимо отошел к своим, и… принялся снимать снаряжение. Спокойно, деловито. Аккуратно прислонил к стенке оружие, скинул жилет «разгрузки», взялся за ткань химзащиты.
– Стажер, ты что задумал? – Каравай обеспокоенно шагнул к напарнику, подхватывая сброшенную ему на руки «химзу».
– Обеспечу отвлекающий маневр, а вы как можно шустрее доберетесь до метро. – Оставшись в обычной теплой одежде – штаны, куртка, вязаная шапка, парень несколько раз энергично присел и взмахнул руками, разминаясь.
– Пацан, а может, не надо, а? – Теперь Каравай встревожился уже не на шутку.
– Надо, Каравай, надо. Время идет. Людям пора на станцию. Да и нам тоже. Вернемся через пару суток, когда живности здесь будет поменьше, и поищем этого вязальщика снова. Теперь мы хотя бы знаем, что искать. Нехорошо, когда задание остается невыполненным.
– Выпендрежник! – буркнул в противогаз Соленый.
– Я твою шкуру спасаю, уж мог бы и не ворчать. Дай-ка свою «кошку».
– У тебя же есть!
– Для дела обе понадобятся, не жадничай.
Соленый выудил из рюкзака моток троса, на конце которого блеснули острыми гранями четыре загнутых крюка, приваренных к стальному стержню. Приспособление для взятия небольших высот Первому было знакомо. Иногда в дома, в которых обрушились лестничные пролеты, для поиска хабара по-другому не забраться. А иногда и от хищных тварей так можно спастись, закинув крюк на любую подходящую высоту – низкую крышу дома, оконный пролет, полуобвалившуюся пожарную лестницу, не достающую до земли. Но сами караванщики лишних железок не таскали, не их профиль – шарить по домам. Вшестером от многих опасностей и без стенолазанья можно отбиться.
– И как ты собираешься это сделать? – с искренним недоумением поинтересовался Первый, наблюдая, как парень вытаскивает и вешает на шею еще один абордажный моток из другого рюкзака. – Этот отвлекающий маневр? Человеку от псов не убежать!
– Тише, караванщик. Действовать надо спокойно. Стреляешь хорошо?
– Те, в кого стрелял, никогда не жаловались.
– Шутник, однако. Соленый, Каравай, Первый – вы за мной, остальные ждут здесь. – Проходя мимо звеньевого караванщиков, Стажер всунул ему в руки свое оружие. – Прикроешь. На «Бизоне» глушитель, как и у моих парней, а на твоем стволе нет, нам лишний шум ни к чему.
Затем двинулся через короткий коридор в комнату, окно которой выходило на другую сторону дома. На ходу бегло подсветил фонарем потолок, следуя примеру караванщика. Чисто. Быстро учится. Происходило все так неестественно буднично, что Первый опомнился, лишь когда его в спину подтолкнул Каравай, увлекая за Стажером. Караванщик все еще не мог поверить, что парень это сделает. Ведет себя спокойно, деловито, словно ничего особенного и не произошло, так, небольшая задержка перед дальнейшим походом, а сотня тварей, рыскающих внизу, – это мелочи, не стоящие волнения. У него что, нервы из стальной проволоки?! Неудивительно, что главным в этой троице сталкеров оказался не Каравай, а этот парнишка с чудны́м прозвищем Стажер.
Вчетвером они расположились возле окна. С этой стороны дома клыканов пока было не видать, даже снег не истоптан. Стажер зацепил крючья одной из «кошек» за батарею отопления под подоконником, дернул, проверяя надежность сцепления. Извивающийся трос с тихим шелестом отправился вниз.
– Действуем так. Вон тот кирпичный короб все видят? Сразу после гаражей?
– Трансформаторная, – напряженно кивнул Каравай.
– До нее мне и нужно добраться.
Первый прикинул расстояние. Черт, до строения метров сто. И напрямую не добежишь – узкая дворовая дорога занесена снегом, справа от нее – длинный ряд металлических гаражей, слева – покосившая, сбитая в колтуны и разлезающаяся в клочья проржавевшая сетка ограды бывшей автомобильной стоянки. Не проход, а западня. А если добежит, дальше-то что?
– Когда спрыгну, – продолжил Стажер, не замечая смятения спутников, – отстреливайте только тех, кто окажется ко мне ближе. Заберусь на будку, помаячу на крыше, подразню, сколько потребуется. Псы при виде такой наживки устоять не смогут. Вы тем временем приготовьтесь к выходу. Как только все клыканы соберутся возле будки, дам сигнал. – Парень похлопал по набедренной кобуре с пистолетом. – Сразу выдвигайтесь к метро. И советую ног не жалеть. Пока клыканы будут облизываться на меня, вас за зданиями не увидят. Так что фора будет.
Затея сталкера мало кому понравилась, но альтернативы никто не предложил.
– А если все-таки заметят? – буркнул Соленый, выражая общую тревогу.
– Соскочу с будки и лично псов от тебя оттащу, – усмехнулся Стажер. – Делов-то.
– Извини, понял, – Соленый отвернулся, скрывая досаду. – Дурацкий вопрос.
– Но как потом выберешься ты? – Первый вновь окинул угрюмым взглядом заснеженный рельеф под окнами, прикидывая, какое количество самых разнообразных препятствий может встретиться внизу, не различимых сверху. Не говоря уже о том, что бежать по сугробам, когда по пятам несется свора… Это не план, а отчаяние смертника, отмороженного на всю голову.
Стажер пожал плечами:
– Это уже мои заботы. Есть у меня парочка хитростей в запасе, я повадки этих тварей хорошо знаю…
– Бред! – сердито вырвалось у Первого. – Лучше уж попытка пробиться с боем! Нас девять человек, черт побери, зачем такой риск?!
– Потому что их гораздо больше, чем ты думаешь, – усмехнулся парень. – Не хватит наших стволов для прорыва.
Неожиданно склонившись к уху командира диких, сталкер едва слышно шепнул:
– Мужик, я не отмороженный. Лучше скрести за меня пальцы.
Не дожидаясь, пока ошеломленный караванщик переварит услышанное, выпрямился:
– Все, хватит время терять. Готовы?
– Хорошо, раз решил…
Каравай еще не успел договорить, а молодой сталкер птицей перемахнул через подоконник.
Кожаные перчатки зашуршали о трос, глухо ударили «берцы», втаптывая снег. И темная человеческая фигурка, утопая в снежной крупе почти по щиколотку, в отчаянном рывке устремилась к длинному ряду гаражей, до которых было метров двадцать.
От коллиматорного прицела, установленного на «Бизоне», на дальних дистанциях толку мало, а вот на ближних, до ста метров, благодаря широкому углу обзора, для эффективной стрельбы по быстродвижущимся целям ничего лучше не придумано. Лицо Первого щипал легкий морозец, выгрызая из кожи проступающую от волнения испарину. Прищурив левый глаз, он твердо вел за бегущим человеком прицельную марку – красную точку в длиннофокусном объективе, подсвеченную специальным электронным устройством.
Соленый быстро смотал веревку, отцепил «кошку», затем взялся за АК-74.
Караванщику до последнего момента казалось, что все это представление – дурацкий розыгрыш. Не может человек в здравом уме такое вытворять. Но Стажер и вправду это сделал. Он бежал. Один. Полный, стопроцентный псих, что бы он там о себе не говорил.
Первые клыканы появились совсем не там, откуда их ждали, – они вынырнули из-за гаражей, двигаясь наперерез сталкеру. На этот раз почему-то не издавая ни звука, черные хищные тени понеслись по снегу затяжными, летящими прыжками – словно в каком-то кошмарном сне.
– Не стрелять, – напряженно обронил Каравай едва слышным шепотом. – Не стрелять…
Он боялся попасть в напарника.
Стажер оказался быстрее. Прыгнув с разбегу, он вцепился пальцами в край крыши ближайшего гаража, рывком подтянулся и оказался наверху. Зубы одного из клыканов щелкнули, промахнувшись мимо ускользнувших ботинок. Зверь гулко ударил всем телом в стену гаража, с треском проломил ветхое железо и исчез внутри. Пока тварь сквозь дыру выбиралась наружу, рыча от боли и бессильной злобы, остальные клыканы поразительно быстро сообразили, как забраться следом за человеком.
Сперва дорожку наверх нашел один. Запрыгнув на заснеженный остов машины, навечно уснувшей возле гаражей, клыкан мощным прыжком перемахнул на крышу. Остальные тут же сориентировались, рванули за ним. Не всем удалось с первого раза, парочка слишком ретивых, мешая друг другу, не рассчитала и промахнулась, врезавшись в край гаража, но десяток тварей оказался наверху в считанные секунды.
Стажер тоже не стоял на месте.
Едва взобравшись, он понесся по гаражам, стараясь держаться по краю, чтобы не провалиться сквозь проржавевшие крыши. А злобно воющая свора, взбивая облака снежной пыли, неслась за ним по пятам.
Первый бессильно выругался – и звери, и человек теперь оказались на одной линии стрельбы, открывать огонь нельзя. Но продолжал упрямо вести светящуюся точку прицела, не замечая, что до боли вдавил щеку в рамку складного металлического приклада.
Отчаянное состязание наперегонки со смертью.
Парень бежал как одержимый, легко перемахивая через провалы между гаражами, снова и снова. При виде такого сумасшедшего спринта в памяти караванщика всплыло давно забытое слово – «паркур». В далекой молодости Первый пробовал заниматься этой новомодной тогда, двадцать лет назад, дисциплиной, но не потянул запредельных нагрузок – слишком много физических усилий требовалось для демонстрации подобных чудес ловкости. Зато девиз паркуристов отлично помнил до сих пор: «Ограничений нет, есть лишь препятствия».
Глядя на невероятный бег Стажера, действительно верилось, что для него ограничений сейчас не существует.
Впереди остался последний гараж.
Дальше – трехметровый разрыв, и только потом будка трансформатора, причем ее крыша находилась на несколько метров выше гаражей. Сердце Первого, неотрывно наблюдавшего за пацаном, билось так быстро, словно он бежал вместе с ним, желая только одного – чтобы тот не сорвался, не споткнулся, иначе – смерть. Он уже сообразил, как парнишка собирается уцелеть в приближающейся ловушке, тот явно все продумал заранее, прежде чем решился на столь рискованную авантюру.
Нормальный человек на такое рассчитывать бы не стал.
Даже не замедлив шага, Стажер на бегу раскрутил метровый конец веревки с «кошкой» на конце и метнул вперед и вверх. И тут же, продолжая движение, прыгнул следом. Скользнув по снегу, крючья зацепились за какой-то выступ на крыше, – видимо, вентиляционный выход, – веревка рывком натянулась под весом тела. Подошвы ботинок врезались в кирпичную стену. Быстро перебирая руками, парень полез наверх. Мчавшиеся следом псы взвыли в бессильной злобе и разочаровании, заметавшись на краю крыши. Лишь один, то ли не сумев остановиться в азарте погони, то ли самый отчаянный и голодный, прыгнул следом, широко распахнув ощеренную клыками пасть…
Стажер резко поджал ноги. Со всей дури въехав мордой в стену, зверь, похоже, свернул себе шею и уже беззвучно рухнул вниз. На него тут же накинулись не менее голодные собратья, разрывая тело в клочья.
Ловко перебирая веревку руками, Стажер за несколько секунд добрался до крыши, перевалился на край и остался лежать на спине, стараясь отдышаться. Пробежка казалась легкой лишь со стороны, а на самом деле этот рывок выжал парня до предела.
Расслышав далеко разнесшиеся, будоражащие звуки погони, твари уже сбегались к гаражам со всех сторон – выпрыгивая из окон первых этажей, вылетая из-за фундамента с обеих сторон многоэтажки и возбужденно воя, неслись к месту общего сборища.
– Господи, – потрясенно выдохнул Первый – снег во дворе буквально почернел от беспорядочно мечущейся массы крупных собачьих тел. – Да их не меньше двух сотен!
– Тише ты, олух, – сквозь зубы процедил Каравай, схватив караванщика за плечо и приблизив его лицо к своему. – Хочешь, чтобы они тебя услышали и обратно примчались? Димка там выделывается и ради тебя, между прочим, понял?! Так что заткнись. Иди, готовь своих к выходу.
Караванщик сердито дернул плечом, высвободившись из хватки сталкера, бросил последний взгляд за окно. Стажер на крыше зашевелился, сел на корточки. Вытащил из набедренной кобуры пистолет. Щелкнул выстрел. Псы накинулись на новую жертву – раненого собрата. Завертелся бешеный хоровод, каждый старался урвать кусок раньше других.
Это и было сигналом.
– Ступай! – Каравай бесцеремонно толкнул Первого в плечо, и тот заспешил.
Караванщики уже давно были наготове. Тяжелые рюкзаки – на спинах, оружие и снегоступы – в руках. Второй стоял в коридоре, перед входной дверью, остальные выстроились за ним.
– Пора, – коротко бросил Первый.
Лязгнул замок. Дверь пронзительно заскрипела, распахиваясь.
Второй решительно двинулся на лестничную клетку, затопал вниз по ступенькам, перекрыв обзор объемным рюкзаком. «Что-то слишком много себе Второй стал позволять, – неодобрительно подумал Первый, устремившись вслед за помощником. – Впереди должен идти командир, а не ведомый». Оттеснив компаньонов, он догнал строптивца, по-хозяйски ухватил на плечо.
Возможно, из-за этого легкого рывка, недоуменно оглянувшись, Второй потерял равновесие – или неудачно сместил центр тяжести из-за нелегкой ноши на спине, или поврежденная нога подвела. Он оступился, и его тело бросило вперед, в темный провал лестничного пролета. И тут же послышался странный зловещий шелест. Вскидывая выхваченный из кармана фонарь, Первый в дрожащем луче света увидел, как тело друга распадается на части, словно под взмахами невидимых лезвий. Как хлещет из жутких ран кровь, заливая обшарпанные стены и ступеньки лестничного пролета. Предсмертный человеческий вопль оборвался, едва вырвавшись из горла. Голова и плечо с правой рукой покатились отдельно от туловища. И хотя человек погиб, его тело, рухнувшее на бетон лестничной площадки, в свете фонаря продолжало шевелиться, словно неведомый кукловод дергал за незримые ниточки.
– Назад! – сдавленно прошипел Первый, попятившись.
«Так вот почему в подъезде было тихо, почему ни одна собака не сунулась», – запоздало дошло до него. Зимой вязальщики просыпаются не сразу, слишком холодно. Но все же просыпаются, если упрямая живность продолжает вновь и вновь входить в зону его досягаемости. Сначала под ним прошли сталкеры. Потом – караванщики. А когда в подъезд сунулись клыканы, вязальщик уже ждал.
У клыканов хватило чутья не высовываться.
У людей – нет.
Компаньоны дружными усилиями вдернули командира обратно в квартиру, а Каравай тихо, словно железо вдруг превратилось в хрупкое стекло, закрыл дверь, не издав ни звука.
– И что теперь?! – прохрипел Первый окончательно севшим горлом. Стажер сидит на трансформаторной будке, а они даже не смогли выбраться из проклятого здания.
– Есть идея! – Соленый бросился обратно в зал, где только что отсиживались караванщики.
«Надеюсь, идея не такая же отмороженная, как у Стажера», – в каком-то ступоре подумал караванщик, вваливаясь следом. Страшная, мгновенная гибель товарища выбила его из колеи. Но сейчас не время раскисать. Скорбеть он будет потом, когда выживет сам и спасет свою сцепку. Сжав зубы, он с силой встряхнул головой, прогоняя слабость.
Соленый уже орудовал возле окна по примеру Стажера – зацепив «кошку» за батарею, скинул трос, и, первым перевалившись через край, скользнул вниз.
А ведь и правда – не обязательно выбираться тем же путем, каким вошли.
– Я прикрою, – отрывисто бросил Каравай, вскидывая автомат и шаря стволом по окрестностям. – Мужики, давайте вниз, пока собак нет! Ну же!!

Глава 3
Одиночка

Переступив порог квартирки из двух небольших комнатушек, в которой он проживал с семьей, Грешник хмуро оглядел взволнованные томительным ожиданием лица жены и дочери. Фиона и Майя сидели за столом, обе уже облачены в теплую одежду, пальцы нервно стискивают на коленях заранее приготовленные зимние шапки. Женщинам понадобилось немало мужества, чтобы отважиться на такой поход, но решение уже принято, назад пути нет. На полу – рюкзаки, набитые вещами. На кровати – сваленная беспорядочной грудой одежда, из которой выбирали лучшее.
Неприятное предчувствие, что сегодня все пойдет не так, как надо, не оставляло Полякова ни на минуту, отравляя и без того паршивое настроение. Такое неподготовленное заранее, поспешное бегство, когда приходится импровизировать на ходу, кого угодно выбьет из колеи. Именно поэтому его совсем не тянуло на разговоры.
Грешник молча шагнул к столу, небрежно отодвинул металлический чайник, в котором булькнула давно остывшая заварка, положил оружие на столешницу. На тарелку с галетами и вскрытую банку тушенки из армейского сухпайка глянул лишь мельком. Приготовили для него, чтобы подкрепился перед выходом, но есть не хотелось. После убийства он всегда долго не мог смотреть на любую пищу, словно насыщаясь чужой смертью.
По-прежнему не говоря ни слова, Сергей бесцеремонно вытряхнул из рюкзаков все вещи на кровать, в общую кучу, не обращая внимания на недоумевающие ахи жены. Фиона же промолчала. Молодец, девочка. Понимает, что ничего отец зря делать не станет. Полотенца, нижнее белье, мыло, зубная щетка, кофточки, штаны… ну блин прямо на курорт собрались, а не в поход! Из рюкзака дочери, кроме тряпок, вывалился кухонный тесак. Поляков невольно хмыкнул. Широкое массивное лезвие для рубки костей, с удобной рукоятью. Вот озорница, явно у Борова умудрилась свистнуть. Хоть что-то путное, остальное – просто ненужное барахло. Так же молча он вывалил все, что женщины набили в его рюкзак, оставив на дне лишь упаковку увесистого армейского сухпайка. Скомкав рюкзаки женщин, всунул их в свой. Помедлив секунду, отправил туда и тесак.
Только после этого позволил себе минутку отдохнуть на стуле.
Он отлично понимал, что предстоящий путь пугает жену до икоты. Остается только удивляться, как дочь ее все-таки уговорила на это путешествие, какие аргументы сумела найти. Впрочем, определенные предположения на этот счет у него имелись.
– Что-то случилось? – наконец осторожно спросила Фиона, прервав затянувшееся молчание и правильно истолковав, почему он отказался от еды. Дочь всегда была наблюдательна. И не всегда делилась своими догадками и секретами об особенностях отцовского характера с матерью. Меньше знает – меньше переживает.
– Случилось, – угрюмо подтвердил Поляков. – Робинзон посылает меня за лекарствами в метро. Сын у него заболел. Прямо как по заказу…
Майя ахнула, горестно всплеснула руками:
– Да что же это такое творится в этом богом проклятом месте, да за что нам такие напасти. Да…
– Тише, Май, – негромко обронил Поляков, урезонивая жену. – Парнишку жаль, не скрою, но он обречен, мы все это прекрасно знаем. Сейчас блажь Робинзона нам лишь на руку.
– Да что ж ты такое говоришь! – осуждающе покачала головой Майя.
– Тише, сказал! – голос Грешника сурово отвердел. – Ты что в столовой устроила?! Ты каким местом думала, когда туда поперлась? Фи, ты вообще ей о своем плане сообщала перед уходом на дежурство?
– Сообщала, – сухо кивнула Фиона. – Пап, давай ближе к делу.
Майя сразу притихла, по бледным губам скользнула слабая виноватая улыбка.
– Серёжа, да ведь со всяким может случиться, – уже спокойнее заговорила женщина. – Я же в конспираторы не записывалась, а тут все так неожиданно вышло. Пришел Витя, потащил на дежурство. Да растерялась я, не смогла придумать отговорку… А как ты… Вите объяснил?
– Да ладно, проехали, – усмехнулся Поляков, не собираясь рассказывать жене о том, что сделал с Боровом. Незачем ее нервировать перед выходом, волнений ей и без того хватит. – О Борове забудь, с ним хлопот не будет. У нас есть проблемы поважнее. Так, слушаем меня внимательно и делаем так, как я скажу, если хотим отсюда выбраться без осложнений. Рюкзак я возьму только свой, чтобы видно было – вы только провожающие.
– Что же ты такое говоришь, – снова против воли вырвалось у Майи, – как мы будем без своих вещей, здесь ведь все необходимое…
– Мам, он еще не закончил, – Фиона бросила на мать укоризненный взгляд.
Поляков с нарочитой неторопливостью вытянул из бокового кармана куртки мятую пачку, вытряс папиросу, подобрал со стола зажигалку, прикурил. Майя неловко усмехнулась, правильно истолковав его реакцию – не первый год вместе жили. И тяжело вздохнула, смиряясь с неизбежностью:
– Ладно, Серёж, я уже поняла, не обращай на мою болтовню внимания. У нас ведь каждая минута на счету, я правильно понимаю?
– Правильно, – кивнул Грешник. – Раз все успокоились, продолжу. Проинструктирую здесь, чтобы потом недоразумений не вышло. Повторяю, к выходу пойдете со мной налегке, как провожающие, понятно? Так меньше подозрений, если кого встретим. И меньше вопросов. Прибарахлимся перед шлюзовой на складе, о завхозе и его прихвостнях я сам позабочусь. Для обмена берем только самые легкие и ценные вещи. Чтобы и тащить нетяжело было, и хватило надолго. Неизвестно еще, как там устроимся, на новом месте. Думаю, несколько блоков зажигалок будут в самый раз, в метро все, что дает огонь и свет, в большой цене. Блок сигарет тоже не помешает, но объем слишком большой, тех же зажигалок вместо сигарет больше войдет, и ценность выше. Ладно, на месте разберемся, что брать. На лыжах из нас троих только я ходить умею, а учить вас некогда – возьмем снегоступы, они проще в обращении. «Химзу» не надеваем, только мешать будет. К походам вы непривычные, а двигаться придется быстро, в резине только зря взопреете. Да и радиоактивных осадков сейчас нет, все под снегом. Караванщики ведь не идиоты, чтобы выбирать опасный маршрут. Фи, как у тебя с боезапасом к «Витязю»?
– Четыре магазина, – деловито ответила дочь.
– Нормально, – Грешник одобрительно кивнул. – У меня к «Вепрю» тоже четыре, и пара гранат. Опять же, на посту охраны еще что-нибудь позаимствуем, матери надо хоть пистолет дать…
– Серёж, я не хочу…
– Сказал – надо, значит, надо, ясно? Я помню, что ты оружие не любишь, но сейчас особый случай. Стрелять я тебя учил, не забыла еще?
– Не забыла, – покорно вздохнула Майя.
– Отец… Может, все-таки к Печатникам попробуем?
– Не думаю, что это хорошая идея, – криво усмехнулся Грешник. – Не расплатимся за убитых. Не забывай, сколько мы их почикали, когда они нас семь лет назад штурмовать вздумали.
– Давно ведь было. Да и откуда им знать, что мы – из Убежища?
– Да потому что больше неоткуда нам взяться, Фи. Мужик с бабой и девкой. Сталкерами, как ни крути, не прикинуться. Понимаю, что Печатники ближе… но путь туда нам заказан. Да и что-то нехорошее на этих Печатниках творится. Караванщики ведь тоже туда не ходят, хотя и им ближе. Говорят, нормальных людей там уже не осталось, лишь сброд, потерявший человеческий облик. Думаешь, эта атака на Убежище просто так была? Не что иное, как акт отчаяния, дочь. Дальше Печатников ветка ведь затоплена, вот к ним из туннелей всякая нечисть и прет из воды. Нам эти приключения нужны?
Заметив, что Фиона, задумчиво сдвинув брови, покачала головой, он кивнул:
– Правильно, не нужны. За Печатниками по пути Кожуховская, но мы ее тоже в стороне оставим, по тем же причинам. Неладно там. Пойдем на Автозаводскую. Неблизкий путь, зато это уже другая ветка метро с другими порядками. Да и со зверьем на поверхности иной раз безопаснее, чем с людьми. От Автозаводской доберемся до Павелецкой, а там уже – цивилизация. Ганза. С нашими знаниями о подходах к Убежищу, о его запасах – сможем купить себе теплое местечко.
– Мы что же, предадим здесь всех? – девушка нахмурилась.
– Ты уже их предала, когда затеяла этот поход, – с жестким прищуром уставившись на Фиону, изрек Грешник. – Не забывай, что это твоя идея, не моя. Или ты уже передумала?
– Нет.
– Тогда обойдемся без соплей, дочь. Полагаешь, что тебя в метро ждут с распростертыми объятиями? Там своих нищебродов хватает. Как ни крути, а особый статус нам следует застолбить сразу. Потолкую с начальством, продам информацию, купим себе гражданство Ганзы.
– А по-другому никак нельзя, Серёж? – Майе предложение мужа тоже пришлось не по душе. – Может, просто наберем побольше товара?
– Его еще донести надо, этот товар, – отрезал Грешник. – Сдается мне, нам лучше вообще налегке уходить, так вернее. Взять только образцы того, что имеется на складе, иначе хрен докажешь, что не байки травим. Но самый верный товар – информация. Ее не потеряешь. И никто не отнимет.
Заметив, что Фиона что-то собирается сказать, Грешник резко бросил, поднимаясь:
– Все, хватит разговоров! Выходим. Маски не забудьте прихватить.
Пропустив женщин вперед, Поляков задержался на пару секунд, чтобы в последний раз окинуть взглядом убранство неказистого жилища, которое приютило его на столько лет. Взгляд задержался на одной из старых фотографий, украшавших обшарпанные обои. Еще молодая тогда жена и маленькая дочка на фоне архитектуры Арбата. После кинотеатра они тогда зашли в «Кодак» распечатать нащелканные за день снимки, не подозревая, что новых уже не будет. Никогда. Жена, скорее всего, забыла про фотографии по рассеянности, а Фионе всегда было наплевать на выцветшие снимки из детства, которое она не помнила. Он невольно хмыкнул – про себя, ничем не выдавая своих чувств. Фиона. Почему-то именно сейчас вспомнилось, как дочь получила такое необычное для русского слуха имя. Винить в этом можно как телесериалы, так и собственное легкомыслие, свойственное молодым. Как же этот сериал-то шпионский назывался… надо же, совсем из памяти выпало. Ладно, не в названии суть – была там у агента боевая подруга по имени Фиона, девка дерзкая и отважная, и так по молодости ее образ пришелся Сергею по душе, что уговорил жену наречь дочь именем киношного персонажа. А судьба вон как повернула… Дочка-то и впрямь как та Фиона выросла. Никого не боится, и в зубы любому дать, если что не по нраву пришлось, за ней не заржавеет. Вот и попробуй не верь потом, что имя не имеет значения. Еще как имеет.
Он, конечно, догадывался, какие аргументы дочери заставили мать согласиться на опасный поход. Нетрудно догадаться. Обещание завести семью. На стариков это почти всегда действует безотказно. Здесь, в Убежище, Фиона от всех мужчин нос воротила. Да еще «зараза» эта… Может быть, в метро дочь все-таки найдет свое счастье? Встретит наконец человека, с которым заведет детей, и тогда у Грешника наконец появятся внук или внучка… Пожалуй, подсознательно он и сам уступил дочке по этой же неназванной причине, хотя привык думать, что это все-таки просто блажь – какие еще дети в это сумасшедшее время? Когда человеческий мир вокруг дышит на ладан, и нет никакой уверенности в завтрашнем дне?
Скулы Сергея отвердели, глаза сузились. Он не любил чувствовать себя сентиментальным и разозлился на минутную слабость. Прошлое – это старые фотографии на стенах. Они ранят мысли и воспоминания. Это прошлое давно себя изжило. Пусть здесь все и остается.
Отшвырнув окурок, Поляков вышел в коридор и по привычке аккуратно прикрыл за собой дверь. Словно еще собирался вернуться. Поймав недоумевающие взгляды дочери и жены, ожидавших его снаружи, мысленно чертыхнулся и коротко бросил:
– За мной.

* * *

До дежурки семья Поляковых добралась без помех, никого не встретив по пути.
Ничего странного – ночь есть ночь, люди спали, бодрствовать должны только охранники. Постов всего два – возле главного вещевого склада да здесь, возле шлюзовой, – абсолютно пустое помещение три на четыре метра. В правом углу перед гермой – стол и стул для охранника, на стенке рядом висит пожарный щит со стандартным инструментарием – багор, лопата, топор, лом, ведро и давно протухший огнетушитель. На полу под щитом – вместительный ящик с песком. По правую и левую сторону от шлюза – двери еще двух помещений, одна пропускала в бытовку, другая, запертая на ключ, вела на вспомогательный вещевой склад.
По привычке, выработанной на прежней должности, Поляков недовольно поджал губы, обнаружив, что место охранника пустует. Обычно здесь поочередно дежурили немые помощники Головина – Жердяй и Увалень, но сейчас они, по всей видимости, еще были заняты переноской в холодильник мяса. Вон и внутренняя дверь шлюзовой не закрыта до конца, подтверждая выводы. Бардак, одним словом.
На звук шагов из бытовки, шаркая подошвами стоптанных башмаков, медленно вышел Головин, что-то пережевывая на ходу. В одной руке – истертая ложка, в другой – миска с неаппетитным на вид варевом из чечевицы. Плешивый гном жил здесь же, в бытовке, заодно охраняя свой бесценный склад. Перестав шевелить мясистыми губами, Головин подслеповато прищурился на вошедших. Прямо чувствовалось, как мысли тяжело ворочаются в круглой как шар голове. Хмуро сдвинув кустистые брови, Пятница поскреб ложкой спутанную бороду, не замечая, что к ложке прилипли волосы, а борода вымазалась в каше. Зная характер молчуна, Поляков без лишних разговоров сразу направился к двери склада. Пока Головин сам заговорит – петух родит.
– Открывай, – привычным уверенным тоном приказал Грешник. – Ты знаешь, зачем я здесь, Робинзон должен был тебя предупредить.
– Предупредил. А бабы чего с тобой? – неприветливо буркнул завхоз.
– А ты догадайся с трех раз, Головин. Совсем мозги мхом заросли?
– Отец надолго уходит, можем больше и не увидеться, – с трудом сдерживая неприязнь, ровным голосом пояснила Фиона.
– Проводим Серёжу и вернемся, – торопливо добавила Майя… – Как же не проводить-то…
– Тихо уже, закудахтали. Открывай склад, Головин, пока я сам это не сделал. Времени у меня в обрез, мне еще караванщиков догонять. Нужно по-быстрому затариться ценным барахлом для обмена на лекарства и выходить. Язва уже передала тебе список?
– Не было ее.
Про Борова, кстати, ни слова. Как-то даже подозрительно. Неужто еще не нашли? Вечный бардак с этим Пятницей, да и его помощники работают как сонные мухи, совсем от рук отбились, дармоеды. Но сейчас это даже на руку.
– Тогда сходи и поторопи ее, старый пень. Сказано же – времени в обрез! Открывай, мать твою!
Заставить Головина торопиться – все равно что теплом дыхания растапливать лед в морозильнике. Завхоз прошаркал к столу, бережно опустил на него миску, облизал ложку – Фиона скривилась с таким видом, словно ее сейчас вырвет. Пошарил по поясу, звякнув связкой ключей. Начал медленно перебирать ключи, оглядывая каждый так внимательно, словно видит впервые.
Поляков вырвал связку из его рук, бесцеремонно отпихнув завхоза плечом в сторону.
– Не мешайся-ка ты под ногами, Головин. Иди лучше Язву поищи.
– Многовато себе позволяешь, – злобно заскрипел гном, но сразу умолк, когда за его спиной «деликатно» лязгнул оружейный затвор, а в затылок уперся ствол «Витязя». В бесцветных глазках Пятницы, глубоко утонувших под бровями в провалах глазниц, блеснула злоба. Он не испугался. Но возражений больше не последовало. И он, конечно же, понял, что происходит. Дураком он не был, иначе бы не задержался в завхозах.
– У отца. Нет. Времени! – выделяя каждое слово, свирепо проговорила дочь.
– Подержи его пока на мушке, – одобрительно кивнул Поляков, увлекая жену за собой, – а мы пошарим по складу. Дернется – пристрелишь. Но только в крайнем случае. Без глушака далеко слышно будет. И стойте на виду, от двери не уходить.
– Я поняла, пап.
Поляков прошелся вдоль забитых имуществом стеллажей, возвышавшихся до потолка по обе стороны помещения. Упаковки газовых зажигалок, полулитровые баллончики к ним для заправки, пакеты с одеждой, ящики с термосами, светодиодными фонарями, фляжками и одноразовой посудой, пальчиковые аккумуляторы и зарядные устройства к ним, фильтры к респираторам, пластиковые пеналы с таблетками сухого спирта. И много чего другого. Из всего этого богатства требовалось как можно быстрее забить три рюкзака только самым необходимым. Тем, что не будет обременять в пути, но сгодится на первое время для обмена на более-менее комфортную жизнь в метро.
– Делай как я, Май. И без вопросов. – Пристроив свой карабин на свободной полке, он вручил пустой рюкзак жене.
Майя кивнула, хватая, по примеру Полякова, упаковки зажигалок из большого ящика. В четыре руки дело пошло споро. Грешник хмыкнул, поглядывая на жену. Молодчина, хоть сейчас никаких вопросов. Так, чуть не забыл – таблетки с сухим спиртом, отличный розжиг для сырых дров… Жаль, что оружие хранится не здесь, а на главном складе, – затворники им не торговали, берегли для себя. Ничего, хватит и этого, кроме того у завхоза в бытовке имелась еще пара стволов, надо будет забрать… И маски нужно всем новые прихватить, фильтры… Ну вот, теперь осталось заполнить последний рюкзак, и можно в путь.
Он запустил руку в очередной ящик, с беспокойством начиная думать о том, что все идет слишком уж гладко. Интуиция кричала, что нужно уже бежать, а они все возятся тут…
Прервавшись, Поляков негромко окликнул дочь:
– Фи, как обстановка?
Молчание в ответ заставило его оглянуться. Дверь склада оказалась наполовину прикрыта, а Фионы видно не было. Как же он не заметил и ничего не услышал?! Очень нехорошая, подозрительная тишина. Дочь не могла не отозваться, если бы все было в порядке. Грешник подхватил «Вепря» и положил руку на плечо Майи, вынудив ее замереть. Знаками дал понять, чтобы оставалась на месте и молчала. Жена поспешно кивнула, побледнев.
Стараясь ступать неслышно, Сергей двинулся к выходу со склада.
– Грешник, выйдешь добровольно – женщин не трону, – раздался из караулки насмешливый голос Робинзона. – Оставь оружие и выходи с поднятыми руками.
Поляков стиснул зубы так, что едва не брызнула крошкой эмаль. Твою же мать, попались! Так глупо попались… Как же Фи это допустила… Надо было самому присмотреть за безопасностью, Фи всего лишь девушка, и у нее нет опыта отца…
Майя схватила Сергея за руку, расширенными от страха глазами заглянула ему в лицо, едва сдерживая готовый вырваться вскрик. Он успокаивающе погладил ее по плечу, лихорадочно соображая, что предпринять. Майю в драку вовлекать нельзя, она не обучена и не приспособлена, только зря пострадает. Нужно все сделать самому…
– Не тяни, Серёга. У тебя шансов нет, но женщин я еще могу оставить в живых. Хотя бы ради них сдайся.
– Здесь много товара, Робинзон, – с угрозой отозвался Грешник, чувствуя, как в сердце нарастает ледяной ком. – И немало всякой горючей хрени. Не боишься, что я сейчас взорву все это к дьяволу?
– Не взорвешь. Здесь лишь малая часть из того, что имеется в Убежище, и ты это прекрасно знаешь. Ущерба ты мне не нанесешь, а сам сдохнешь. И уверяю, твоя любимая Фиона переживет тебя ненадолго. Считаю до десяти. Не выйдешь – кину гранату, и черт с ним, со складом. Я тебя хорошо знаю, напрасно рисковать не буду. Раз…
Гранату, значит? Грешник положил карабин обратно на полку, присел возле своего рюкзака, который так и не успел наполнить, достал из бокового кармашка ребристое тело «лимонки». Порывисто поднялся, склонился над самым ухом Майи и едва слышно шепнул:
– Стой пока здесь. А я что-нибудь придумаю, потяну время.
– Серёжа, – всхлипнула Майя, на глазах ее показались слезы.
– Все будет хорошо. – Он коротко обнял ее свободной рукой, прижался на миг небритой щекой к ее щеке. Он не строил иллюзий по поводу исхода этой встречи с Робинзоном. Он – всего лишь Грешник, а не супермен из комиксов. Обычный человек. Проще всего просто покончить с собой прямо сейчас, дав шанс женщинам выжить. Но Поляков не мог не попытаться сделать хоть что-то, не тот у него был характер, чтобы сдаваться. Он был абсолютно уверен, что обещание Робинзона сохранить жизнь жене и дочери – ложь. И не лучше ли тогда забрать его на тот свет с собой? Подбить итоги их давнего знакомства сразу и окончательно?
– Пять, – продолжал считать Храмовой. – Шесть.
– Выхожу, Паша. Не сотрясай воздух зря.
Грешник резко отстранился от жены и пошел к выходу. Зажав гранату в левом кулаке, так, чтобы пальцы надежно прижимали рычаг к корпусу, выдернул кольцо чеки. Он, конечно, правша, но ведущая рука ему еще могла понадобиться, а чтобы подорваться на месте, без броска, и левой хватит – достаточно разжать пальцы и подождать три-четыре секунды. Самые длинные секунды в жизни.
– Если со стволом выйдешь, сразу пристрелю, – напомнил из-за двери Робинзон. – И руки держи над головой.
– Стреляй, – усмехнулся Грешник.
Вскинув руки и скрестив ладони на затылке, он пинком открыл дверь и шагнул наружу.
Робинзон, чертов пижон, словно не чувствуя, что в караулке тепла всего градусов на десять, так сюда и приперся – в джинсах и расстегнутой до пупа рубахе, лишь портупею с кобурой нацепил. Крутость демонстрирует, типа, ему сам черт не брат. Даже не подозревает, как он смешон в своих потугах казаться киношным суперзлодеем. Кроме Храмового, здесь находились еще трое: Головин-Пятница с помощником Жердяем, и Язва. Настя-Язва. Она-то и опекала Фиону – небрежно придерживая ее левой рукой за ворот куртки. На плече – ремень «Витязя», правая рука занята «Сайгой». «Прости», – виновато блеснуло во взгляде дочки, когда Поляков глянул в ее сторону. Губы Фи были заклеены скотчем. Она немного повернулась боком, чтобы Сергей увидел – ее руки за спиной связаны, и она ничего не может сейчас поделать. Заметив движение, Язва ее одернула, как нашкодившую собачонку, тут же заслужив полный гнева взгляд пленницы.
– Повежливее, Настя, – с тихой угрозой обронил Грешник.
Женщина презрительно фыркнула:
– Посмотрим, чего ты стоишь, когда выведем тебя во двор на твое любимое местечко, там, где стены кровью расписаны. Для граффити нынче, так уж сложилось, лучший цвет – красный.
Язве было под сорок, довольно красива, и выглядела она не старше своих лет, как это обычно бывало в тяжелые времена после Катаклизма. Еще бы, все запасы питательных кремов со склада семейная парочка Храмовых за эти годы изводила исключительно на себя. Лучшая еда. Лучшие условия жизни. Душ при любой возможности. И лучшая одежда – как и Робинзон, Язва носила только новое. Внешне она очень походила на Фиону – и низким ростом, и стройной худощавой фигурой, даже лица их издали можно было спутать. Она и одета сейчас была как Фиона – в теплый комплект из куртки и штанов камуфляжной расцветки. Разве что характеры у дочери Грешника и сестры Храмового были совершенно разные. Фиона была упряма и тверда в достижении поставленных целей, но не любила беспричинного насилия и ненужных конфликтов. Язва же обожала жестокость. Каждый раз, когда доходило дело до чьей-либо казни, она не упускала случая поучаствовать, подержать, так сказать, свечку, пока Грешник вершил дело. Посмаковать чужую боль. Неудивительно, что и сейчас она оказалась здесь. В Убежище маловато способов интересно провести время. Телевизионные зомбоящики, промывавшие мозги телезрителям информационным спамом, канули в лету, вместе с модными клубами, кафешками, ресторанчиками, танцевальными площадками, боксерскими рингами и другими развлечениями. Остался только «домашний театр». «Лучше бы ты с сыном сидела, сука», – выругался про себя Поляков. У него словно только сейчас спала пелена с глаз – среди какого морального отребья он жил все эти годы, добровольно опустившись до их уровня.
– Не мое кино, говоришь, – недобро усмехнувшись, Грешник развернулся к троице лицом и развел в стороны руки. Выдернутая чека с кольцом коротким движением кисти полетела к Робинзону. Тот машинально поймал, уставился на нее, и его вечно насмешливая ухмылка слегка поблекла. Но всего после секундной заминки Робинзон с наигранным испугом всплеснул руками:
– Ай, молодца, Серёга! Могёшь, значит, если хочешь!
– А то, – усмехнулся Поляков в ответ. – Думаю, мы еще можем договориться, Паша.
– Договоримся, – самодовольно улыбаясь, кивнул Храмовой. – Но сперва исключим из наших разборок женщин, ты ведь не против? Вдруг у тебя рука устанет и дрогнет? Жена ведь твоя на складе? Ну, тогда и Фиону туда же, не будем разделять. Настя, веди. И оставайся там, присмотришь за бабами.
– Ты чего, Паш?! Хочешь, чтобы я самое интересное пропустила? – Язва возмущенно топнула ногой.
– Не спорь, делай, как говорю. Ты ведь не против, Грешник? – Робинзон насмешливо приподнял уголки губ – не улыбка, а уродливая гримаса на холеном лице, испачканном пигментными пятнами – словно йодом вымазался.
– Вообще-то против. – Полякова привело в ярость то, с какой уверенностью вел себя Храмовой в его присутствии, словно не нуждался ни в какой защите вообще, а граната для него не опаснее новогодней петарды. Любимый прием Робинзона – сбить противника с толку любым возможным способом, подавить морально раньше, чем тот решится что-либо предпринять. – Стоять! – гаркнул Сергей, заметив, что Язва толкнула Фиону в спину, заставляя идти к складу. – Ты совсем страх потерял, Паш?
– Хех… Граната ведь неподготовленная, а, Серёга? – Робинзон хитро подмигнул. – Самый обычный запал. Ну, кинешь ты ее. За три секунды можно к черту на кулички сбегать. Да и не кинешь, собственно.
– А ты проверь, – на лице Грешника тоже застыла напряженная улыбка.
Неожиданно дочь рванулась из рук конвоирши, что-то яростно замычав сквозь склеенные скотчем губы и глядя куда-то за спину отца. Скрип шлюзовой двери… Уже понимая, что происходит, Сергей все равно не успел уклониться. Сильный удар по затылку заставил его рухнуть на колени. В глазах вспыхнуло, и тут же зрение затянуло багровой мутью. Быстрые силуэты бросившихся к нему фигур смазались, словно чернильные кляксы. Чужие пальцы схватили его за обе руки, растянув в стороны с такой силой, что он не смог бы дернуться, даже если бы сумел сразу оправиться от удара. Его повалили лицом вниз, кто-то запрыгнул на спину, больно вдавив лицо в бетонный пол. Сквозь звон в ушах донесся странный треск слева… что-то липкое капканом обвило руку…
И тут же последовали удары ног. Ребра Полякова протестующие затрещали, он задохнулся от вспыхнувшей в груди и животе боли, скорчился на полу.
Били недолго, но основательно, от души. Когда экзекуция прекратилась, Сергей, пошатываясь, поднялся на колени. Руки слушались плохо, комната перед глазами все еще плыла.
Он поднял голову.
Люди Храмового отступили на прежнее расстояние, наставив на него оружие. Жердяй, Головин, а теперь еще и Увалень, второй помощник завхоза – они все издевательски щерились, с явным удовольствием предвкушая дальнейшую расправу над бывшим палачом. Робинзон улыбался иначе. Снисходительно, даже сочувственно, с умело отпущенной толикой грусти. Он всегда хорошо умел играть собственными эмоциями. Видеть это напускное сочувствие было для Полякова даже больнее, чем потерпеть поражение – и Робинзон это отлично понимал. Правой рукой Храмовой подбрасывал и ловко ловил знакомый нож, который забрал у Сергея во время свалки. Дочери и Язвы в караулке уже не было – пока его месили на полу, Настя отволокла Фиону на склад. Все-таки обвели вокруг пальца…. Разыграли всё, как по нотам. Отвлекли внимание, чтобы навалиться с тыла. Черт… видел же, что дверь шлюза приоткрыта, а одного помощника Пятницы не хватает!
Он медленно поднялся с колен, выплюнул на грязный пол скопившуюся во рту кровь. Странно, но связывать его не стали. Настолько уверены, что он теперь всецело в их власти?
– Сказал же, что хорошо тебя знаю, а ты со своими фокусами, – снисходительно заговорил Робинзон. – Нехорошо, Серёга, обманывать старых друзей. Так теперь и сдохнешь с этой гранатой.
Грешник поднес к лицу руку и мрачно усмехнулся, увидев, что кисть с зажатой в ней «лимонкой» надежно обмотана толстым слоем скотча. Универсальное средство на все случаи жизни. Могли просто забрать, но нет, Паша никогда не упустит случая продемонстрировать свое превосходство. Даже таким способом.
– Знаешь, до последней секунды не верил, – Робинзон вздохнул нарочито скорбно. – Думал, на тебя наговаривают. Многие ведь метили на твое теплое местечко, поближе ко мне.
– И как, уже подыскал мне замену? – вместо голоса вырвалось сиплое карканье. Поляков закашлялся, снова сплюнул. Кровь сочилась из разбитых десен, содранных изнутри о зубы щек, из прокушенного языка, пульсировавшего жгучей болью. Каждое слово давалось с трудом. – Паша… отпусти по-хорошему. Смогу помочь твоему сыну – помогу, обещаю. Ты меня знаешь.
Все-таки у Храмового имелось больное место, и Грешник угодил точно в него.
– Мой сын – это мой крест, – Робинзон надменно вздернул подбородок, отбросив лживые эмоции. Тонкие губы зло искривились. – Ему не нужна помощь. Создатель его судьбу уже решил. А ты решил свою, предав.
– Так ты не собирался меня отпускать, – запоздало дошло до Грешника. – Просто проверял. Ну и паскуда ты, Робинзон.
– Спокойнее, Серёга, спокойнее, – как и ранее, самообладание вернулось к Храмовому быстро, он снова насмешливо заулыбался. – Мне от тебя больше ничего не нужно, лишь сжигает любопытство – так почему же ты решил уйти? После стольких-то лет?
Объяснять ведь бесполезно. Не нужны ему объяснения. Робинзон все уже решил. Кровь наполнила рот, Сергею пришлось снова сплюнуть.
– А то ты не знаешь. Прогуляться захотелось… подышать свежим воздухом. Душно здесь, рядом с тобой и твоими псами. Смердит мертвечиной.
– Да ведь и ты не ангел, – не без иронии парировал Робинзон. – Немало желающих найдется поквитаться с тобой за прошлое.
– Твои приказы развязывали мне руки. Может, лучше они поквитаются с тобой?
– Но кровь-то на тебе, Грешник. Не дергайся, стой на месте. Дернешься – и разговор закончится. Выпишем тебе путевку в ад. Твоей жене жизнь не обещаю, зачем мне старуха? А дочку, так и быть, пощажу. Девок у нас мало, глупо разбрасываться. Она мне родит нового сына.
– Знаю… – Поляков запнулся от нахлынувшей ярости. Не смог сдержать чувства в узде, как привык. – Знаю, ты давно на нее заришься, сволочь.
– Не кипятись, дружище… Знаешь, а вот не буду я решать твою судьбу. Пусть люди решают. Что скажешь, Головин?
– А вот и скажу, – завхоз шагнул вперед, глаза гнома горели обжигающей ненавистью. – Я все скажу. Помнишь мою  жену, Грешник? Помнишь, что ты с ней сделал?
– Она была смертельно больна, Головин, – глухо ответил Поляков, чувствуя вдруг навалившуюся на него жуткую усталость. Бессмысленный разговор. – Радиация ее рано или поздно бы доконала. Я избавил ее от мучений, и, насколько помню, тогда ты был не против. Сам-то не смог, кишка тонка.
– А как же его сын, Грешник? – Головин дернул подбородком в сторону недобро оскалившегося Жердяя, стоявшего от него по левую руку.
– Ублюдок и насильник его сын, весь в папочку пошел, – Поляков машинально коснулся саднившей щеки, отдернул руку, всматриваясь в кровь на пальцах. Затем спокойно взглянул в глаза Жердяю. – Я вспорол ему глотку с удовольствием, и прикончу тебя, если потребуется.
Тот злобно прищурился, шагнул было вперед, замахиваясь, чтобы ударить пленника в лицо прикладом АКС, но завхоз перехватил его за руку, толкнул назад:
– Мы не закончили, успеешь еще. Скажи, Грешник, а брат Увальня тебе чем дорогу перешел? – оторвав руку от цевья дробовика, Гном хлопнул по плечу второго помощника.
– Предатель. Хотел уйти и рассказать о нас, хотел сдать убежище.
– Предатель, говоришь? Если он предатель, то кто же тогда ты?
– Кто я… Тот, кто уйдет, и если потребуется – по вашим трупам, – пообещал Грешник.
– Ты переоцениваешь свои возможности, – усмехнулся Пятница. – Лаешь ты по-старому, но клыки-то мы у тебя уже вырвали… Да хватит уже с ним говорить, Робинзон. Кончать надо эту мразь.
Грешник все еще на что-то надеялся. Оценивал шансы, стараясь не показывать, что взведен, как пружина и, несмотря на побои, все еще готов к драке. Нужно усыпить их бдительность. И не пропустить момент, когда тот подвернется, а подвернется обязательно… Четверо против одного, все вооружены, все ждут, что он дернется, и все его боятся, хотя и делают вид, что палач им больше не страшен. Но баланс сил и правда не в его пользу. Неужели действительно все? Черт, как тоскливо подыхать вот так… И Майю точно убьют, твари.
Робинзон тонко улыбнулся:
– Ну, Серёга, пойдем, подышим свежим воздухом, как ты и хотел…
Его голос перебил звук выстрела на складе.

– А ну тихо! – прикрикнула Язва на всхлипывавшую Майю, с нездоровым любопытством прислушиваясь к разговору в караулке. Она сидела на ящике, в паре метров от двери, вполоборота к пленницам, придерживая на коленях «Сайгу», а «Витязь» бросив на полку рядом с «Вепрем» Полякова, чтобы не мешался. Пленниц она заставила встать на колени в трех шагах от себя. Руки Майе она даже не потрудилась связать – что может сделать перепуганная насмерть, непрерывно всхлипывающая старуха?
Фиона закрыла глаза, стараясь успокоиться. Ей казалось, что она задыхается. Чудовищная тяжесть вины за то, что сейчас происходило, давила на сердце, но ее глаза были сухими. В отличие от матери, она не умела плакать с детства. После всех тех зверств, на которые она насмотрелась в метро еще в трехлетнем возрасте, в психике Фи что-то перемкнуло. Если бы она не решила вот так внезапно сорваться именно сегодня, задействовав все свое упрямство, ее семья была сейчас бы в безопасности. И зачем ты только согласился, папа… Не стоит потакать всем капризам взбалмошных детей…
Так, нужно взять себя в руки…
Нужно что-то делать. Время отца истекает, любые разговоры имеют свойство рано или поздно заканчиваться, и Робинзону вскоре наскучит самоутверждаться за счет бывшего соратника. Так, а это что?.. Она нащупала связанными за спиной руками какой-то матерчатый ком на полу. Рюкзак. Не отрывая взгляда от надзирательницы, кое-как подтянула рюкзак ближе к себе. Может, и хорошо, что его не успели наполнить. Потому что пальцы, кое-как продравшись сквозь складки клапанов, нащупали тесак. Лезвие острой болью резануло по запястьям, но Фи не издала ни звука. Еще раз. Теплые ручейки крови побежали по коже, но скотч ей удалось перерезать. Язва ничего не заметила, продолжая прислушиваться к разговору в караулке. Зато заметила мать и тревожно уставилась на дочь.
«Не смотри на меня» – одними губами беззвучно прошептала Фиона, опасаясь, что та ее выдаст своим вниманием.
– Дочка… – вырвалось у матери, но она тут же осеклась.
Резко повернув голову, Язва наткнулась на испуганный взгляд Майи, и лицо все еще красивой, моложавой женщины сначала вытянулось от удивления, а затем перекосилось от брезгливости.
– Май, ты совсем спятила? Какая я тебе дочка? Ты на шесть лет меня старше! Ты что, издеваешься, старая сука?!
– Насть, зато мы с тобой подруги, не забыла еще? – вмешалась Фиона, отводя гнев Язвы от матери. Та тут же окрысилась на новый объект для вымещения злобы:
– И эта туда же! Ненормальная семейка! Девочка, какие такие подруги? Я почти вдвое старше!
– Раньше разница в возрасте нам не мешала ладить.
– Но теперь ты захотела лучшей жизни, – презрительно сощурилась Язва.
– Настя, отпусти нас, – через силу тихо попросила Фиона. – Помоги…
Язва неожиданно рассмеялась, затем покачала белобрысой головой:
– Ну, точно цирк сегодня. Не стоит унижаться мольбами, Фи, это так на тебя не похоже. Я была о тебе лучшего мнения. Дай лучше послушать, о чем там мужчины толкуют. Ваш Грешник прямо отжигает. Ведь понимает, что сдохнет, а все тявкает.
– Не оскорбляй его, дрянь, ты мизинца его не стоишь! – выкрикнув, Майя вдруг вскочила и, неумело выставив сухонькие кулачки, бросилась на Язву.
Фи никак не ожидала, что мать выкинет такой номер прямо сейчас. Но даже у кротких людей иногда кончается терпение, а своего мужа Майя любила самозабвенно, даже после всех прожитых лет.
Выхватив тесак из рюкзака, Фиона тоже вскочила, уже понимая, что не успевает спасти маму. Язва резким движением развернула ствол «Сайги» на коленях и, совершенно не колеблясь, нажала на спусковой крючок. Майя вцепилась в ствол ружья и попыталась его вырвать из рук Анастасии именно в тот момент, когда грохнул выстрел, и пуля ударила женщине в грудь, отбросив на стеллаж. В следующий миг Фиона едва успела отклониться в сторону. С такого близкого расстояния грохот «Сайги» ударил по ушам, пороховые газы обожгли правую щеку. В ушах зазвенело. Словно в замедленной съемке Фиона выхватила взглядом, как пуля ударила в ящик с газовыми баллончиками, со звоном рвущегося металла прошила его насквозь. Газ зашипел, вырываясь наружу.
Крутанувшись волчком на полусогнутых ногах, Фи с исступленным криком обреченного взмахнула тесаком. Поворачиваясь корпусом за ее движением, Язва сдвинула ствол «Сайги», обнажив мелкие ровные зубы в волчьем оскале. Лезвие вонзилось Храмовой в руку, обхватившую цевье, на ружье и одежду брызнула кровь из страшно разрубленной кисти, отсеченные пальцы посыпались на пол.
Женщина завопила от боли и непроизвольно снова нажала на спуск.
Вырвавшись из оружейного дула, яркий сноп огня воспламенил выходящий из баллонов газ.

Сразу после выстрела Грешник услышал отчаянный крик дочери, дернулся к складу, но тут снова грохнула «Сайга»…
Дверь распахнулась и ударилась о висевший на стене пожарный щит с такой силой, что сорвалась с петель, а весь инвентарь с грохотом посыпался на пол. Волна ревущего пламени и дыма ворвалась в караулку, подхватила и отшвырнула оказавшегося на пути Полякова к остальным затворникам. Весил Грешник немало, и удар его тела сбил завхоза с ног. Тот, в свою очередь, судорожно пытаясь схватиться руками за помощников, тоже повалил их на пол, и кто-то из них зацепил Робинзона, заставив опрокинуться навзничь и его. Грешник ни единой секунды не потратил зря, используя отпущенный судьбой шанс на полную катушку. Он перекатился прямо по телам, яростно орудуя локтями и зажатой в левом кулаке «лимонкой», как кастетом. Хрустнул чей-то нос, брызнули зубы. Отчаянные вопли и остервенелый мат. Наконец он добрался до Робинзона. «Каратель», мгновенно вырванный из чужих пальцев, тут же злобно резанул бывшего шефа по лицу, вспарывая плоть от виска до подбородка. Заливаясь кровью, Храмовой вскочил и стремглав бросился в коридор, напрочь забыв про так и оставшийся в кобуре пистолет.
Грешник проворно развернулся к остальным.
Куча-мала уже распалась, люди начали подниматься, озираясь в поисках оружия, которое выронили при падении. Никогда в жизни Грешник не двигался и не реагировал на опасность так стремительно, как сейчас, мгновенно выхватывая взглядом массу деталей и тут же просчитывая контрмеры. Адреналин буквально кипел в его крови. Пинком отбросив вставшего на четвереньки Головина, он тут же прыгнул на Жердяя, подхватившего автомат, и со всей дури резанул «Карателем». Острая сталь легко рассекла кадык, вспорола глотку от уха до уха. «Как твоему сынку-ублюдку!». Жердяй захрипел и забулькал, опрокидываясь на спину, страшная рана под подбородком открылась, словно брызжущий кровью огромный рот, пытающийся что-то сказать. Сергей хотел выхватить из рук умирающего врага автомат, но для этого требовалось выпустить «Карателя», ведь левая рука с лимонкой по-прежнему была связана скотчем.
Некогда.
Рядом уже возник Увалень, с перебитым носом и окровавленным подбородком – это ему он засветил локтем, когда перекатывался по груде тел. Хакнув, словно дровосек при замахе топором, помощник завхоза замахнулся дробовиком, держа его за ствол. Грешник увернулся от летящего в голову приклада и перекатился в сторону. Не дожидаясь, когда враг перехватит ружье для выстрела, метнул нож. Неудачно! Лезвие лишь скользнуло Увальню по виску, оставляя кровавый след.
«Для граффити нынче, так уж сложилось, лучший цвет – красный».
Здоровяк хотя бы отшатнулся, что дало возможность схватить оказавшийся рядом ломик – из инвентаря разгромленного пожарного щита. Короткий разбег, и острый стальной конец вонзился Увальню в живот. Захрипев от боли, он вновь выронил дробовик.
Но теперь поднялся на ноги завхоз. Подхватив с пола автомат Жердяя, но не заметив, что в ходе свалки из него вывалился рожок, он рванул спусковой крючок. Хлопнул одиночный выстрел загнанного в ствол патрона. Поляков отшатнулся, и пуля вырвала клок одежды на его боку. А Головин уже лихорадочно озирался в поисках рожка, сообразив, что безоружен. Засевший в теле Увальня ломик пришлось отпустить. Прыжком сократив дистанцию с завхозом, Грешник нанес удар со всей силы. «Поцелуй» гранаты с мерзким хрустом раздробил врагу нижнюю челюсть, вбив ему в глотку оставшиеся зубы, и гном упал, захлебываясь кровью.
Только теперь у Грешника появилась возможность осмотреться вокруг, оценить положение.
Склад пылал. Пылал так яростно и жарко, что живых там просто не могло остаться. Взрывались баллоны, выбрасывая горящие ошметки вещей. Пламя дымным факелом вырывалось из дверного проема, словно дыхание из глотки дьявола, от жара вздувалась и лопалась пузырями старая краска на стенах. Удушливый смрад быстро заполнял помещение. А из коридора, ведущего в караулку, уже слышался топот бегущих – ведь Робинзон, тварь, успел удрать и вызвать подмогу.
Взгляд Грешника упал на стонавшего Увальня, который сидел на заднице, привалившись спиной к стене, и с животным ужасом смотрел на торчавший из тела лом, не в силах к нему притронуться. Рядом, ползая на четвереньках и кашляя кровью, шарил по полу руками Головин, пытаясь отыскать оружие. Дым, все больше заполнявший воздух, окончательно лишил и без того близорукого гнома зрения.
Грешник содрал зубами скотч, наконец освободив пальцы. Швырнул «лимонку» подальше в коридор, плотно прикрыл дверь и отступил под защиту стены. В коридоре громыхнуло, дверь вздрогнула, но выдержала. Это заставит нападавших на некоторое время задуматься. Глаза слезились от дыма, легкие рвало от кашля. Но нужно доделать начатое.
Ударом колена Сергей отшвырнул завхоза с пути, когда тот уже почти нашарил «Сайгу», затем подобрал тяжелый топор с длинной рукояткой, тоже из пожарного инвентаря. Теперь, когда обе руки были свободны, это орудие мести показалось ему наиболее подходящим. Неделю назад Поляков заточил его до бритвенной остроты лично – в таких условиях, когда по поверхности гуляют монстры, даже пожарный инвентарь должен в критический момент сгодиться в качестве оружия, например, в случае прорыва. Размахнувшись, он с силой опустил лезвие на шею Головина, снова пытавшегося встать. Обезглавленное тело рухнуло на пол, а Сергей бездумно посмотрел на голову гнома, покатившуюся в брызгах крови к его ногам. И ничего не почувствовал. Совершено ничего. Это просто шок, отстраненно подумал Грешник. Нужно уходить. Здесь больше нечего делать. Ведь он не в силах что-либо изменить.
Тело все выполняло машинально, без участия разума. Он поднял и отправил в ножны «Карателя», подхватил «Сайгу» Головина. Его собственный карабин сейчас горел на складе, вместе с телами жены и дочери – слышно было, как там рвались раскаленные патроны.
Еще где-то он подобрал лицевую маску.
Грешник даже не помнил, как оказался за шлюзом, а потом и в заснеженном дворе, где совсем недавно принимал с Фионой караванщиков. Не помнил, когда успел в подсобке взять и надеть короткие лыжи, подхватить лыжные палки. Отворить ворота и выйти наружу.
Когда шок начал проходить, он обнаружил, что бежит на лыжах по следам бродяг, которые уже частично засыпал неспешно валивший с неба снег. На лице – панорамная маска, за спиной ружье. Так же машинально Сергей начал припоминать маршрут. Сейчас он двигался вдоль улицы Шоссейной. По бокам медленно проплывали остовы полуразрушенных зданий. Вскоре ему нужно будет свернуть налево и двигаться уже по льду замерзшей Москвы-реки, так быстрее и короче, меньше препятствий. Еще дальше – перебраться через дамбу, по которой полегал проспект Андропова… пересечь третье транспортное кольцо… Большинство старых названий стерлось из памяти, но основные ориентиры он помнил…
Почему-то каждый вздох давался с трудом, но не из-за маски, фильтр работал исправно. Наверное, надышался какой-то дрянью при взрыве…
Нет. Он понял, что с ним.
Его душили беззвучные рыдания, а он, вместо того, чтобы дать горю прорваться, принести облегчение, по привычке держался, сцепив зубы, и усилием воли гасил в себе боль. Поляков осознал это только сейчас, когда семьи его не стало – кого он потерял. И насколько это больно. Он потерял тех, без кого жизнь становится нестерпимой, теряет ценность, становится абстрактной…
Нужно было взять ту фотографию. Тогда бы хоть что-то осталось. Нужно было взять…
Теперь он – одиночка. И единственное, чего он желал сейчас, – мести. Яростной и беспощадной. Он должен добраться до метро и найти союзников для осуществления своих планов.
Но пока все, что от него требуется, – это не останавливаться.

Падал снег. Одинокая человеческая фигурка двигалась среди руин разрушенных улиц. Из оконного проема, царапая когтями бетонные края, выглянула уродливая черная голова крупного зверя. В слабых отблесках луны в оскаленной пасти блеснули острые зубы. Из глотки вырвался тихий горловой рык, в котором чувствовалась некая озадаченность.
Человек двигался настолько уверенно и целеустремленно, распространяя вокруг себя ауру такой сжигающей ярости, что зверь не решился нападать на странного противника и предпочел вернуться в логово.

Глава 4
Ночная охота

Неловкий перехват – и веревка едва не выскользнула из рук.
Покалеченная правая «клешня» судорожно ухватилась за мерзлый край крыши, Сотников рывком подтянулся и перевалился через край. Проминая телом снег, откатился от кромки на безопасное расстояние, распластался на спине. От взрывных усилий руки сотрясала дрожь, мышцы горели, а в груди клокотал ледяной воздух, сипло вырываясь из глотки.
Ну и пробежка, черт побери… ну и пробежечка…
Но сейчас валяться нельзя.
Димка через силу зашевелился, поднялся на четвереньки. Еще и колени дрожат, черт. Он посмотрел на темный провал окна на втором этаже здания, в котором угадывались напряженно ждущие фигуры сталкеров. Лучше ребятам побыстрее убраться из той квартирки, очень она… нехорошая. Эта кровь на стенах, останки людей, да еще информация от караванщиков насчет неведомых вязальщиков.
Он опустил взгляд – туда, откуда неслась, шумная на таком близком расстоянии, возня многих тел, вой и рычание. Ёханый бабай, как любит говорить Кротов, сколько же их там… Сотни полторы? Или больше? Пространство между гаражами и стеной трансформаторной будки заполнял самый настоящий ковер из оскаленных клыков и горящих голодом глаз. Нервная ухмылка растянула подрагивающие от волнения губы. Вот как он это сделал? Забросить на бегу крюк на крышу и зацепиться за едва видимый выступ, очертания которого лишь угадывались под снегом? Такое не на каждой тренировке получится. Но получилось. Причем совершенно спонтанно. Предчувствие. Интуиция. Словно что-то вело под руку, помогая все сделать, как надо. Значит, и дальше все будет хорошо. Хотя караванщик все-таки прав – он псих.
С Дмитрием Сотниковым многое случилось с того момента, как он прошел через «быстрянку», мутагенное изменение, которому медики в Ганзе уже подобрали официальное название – циклодинамия, или, если коротко – ЦД. Многое изменилось в характере, и во взглядах на жизнь. Иногда он и сам не понимал мотивов своих поступков. Он словно играл… играл со смертью, но не хотел себе в этом признаваться. Эта сумасбродная выходка – не первая, и, видимо, не последняя. Чертов адреналинщик, вот он кто. Если бы не Наташа, которая ждет его в метро на Таганской, единственный по-настоящему близкий ему человек, жизнь, наверное, потеряла бы для него смысл. Слишком уж все усложнилось для них двоих среди людей после всех этих изменений. Ведь люди, в отличие от них, остались прежними. И их зачастую слепая, безрассудная злоба к мутантам, панический страх перед теми, кто непривычно отличался от них, нарушая нормы человеческого существования и мышления, – все это никуда не делось. Тогда зачем он им помогает?
Нет, не о том он сейчас думает.
Нужно заняться делом, а собственные проблемы подождут.
Сосредоточиться непросто. Нервное возбуждение сбивало нужный настрой, который ему сейчас так необходим. Еще из рассказов бывшего наставника из Полиса – Ворчуна, Димка знал, что клыканы обладают подобием коллективного сознания, и чем больше стая, тем лучше они соображают, как загнать добычу. А однажды стал свидетелем редкого явления – как небольшая стая клыканов, не издавая ни звука, носилась вокруг клумбы недалеко от Третьяковской. Существа, расплодившиеся на поверхности после того, как человек ее покинул, уступив среду обитания, имели иной раз довольно причудливый вид и крайне необычные повадки. Никто точно не знал, почему клыканы это делают, но имелись предположения, что таким своеобразным способом у них выявляется сильнейший – после многосуточного, на износ, кружения без остановки. Звучит странно, конечно… Но Ворчун утверждал, что пока звери выбирают вожака стаи, все остальное их попросту не интересует.
Что ж, подходящий момент проверить на практике, так ли это на самом деле. Чем не работа для искателей? Особенно, если учесть, что именно так Димка и рассчитывал выкрутиться, решившись на эту авантюру. Но сперва придется вычислить вожака в этой массе – сама по себе непростая задачка, ведь на лбу у твари фосфорной краской не высвечивается, кто тут главный.
Левой рукой он решительно вытащил из набедренной кобуры увесистый «Бердыш». Много воды утекло с тех пор, когда осколок гранаты лишил парня указательного и среднего пальцев на правой кисти, и как ни тренируйся, а полностью компенсировать такое увечье невозможно. Но с пистолетом проще, чем с веревкой, для владения этим оружием хватает и левой руки, переучился на совесть. Сегодня из «Бердыша» стрелять еще не приходилось, магазин полный, все восемнадцать патронов терпеливо затаились в ожидании своих будущих жертв. Запасной в кармане. Ну а потом, если не хватит патронов, и нож сгодится, не зря же он болтается в ножнах на ремне. Но до этого лучше не доводить. Может быть, удастся договориться… иначе.
Ну, где же этот чертов настрой…
Димка досадливо встряхнул головой и снова прищурился.
На этот раз помогло.
Темные фигуры мечущихся тварей слабо засветились изнутри, вычерчивая на взрыхленном лапами снегу причудливую мозаику из желто-розовых пятен. Теперь, при более внимательном взгляде, в шевелящейся массе уже угадывались отдельные «течения» – обособленные в непрерывном движении группы. Димка наконец вычислил что-то вроде стаи среди стаи, вокруг которой все и вертелось – крупный матерый зверь, и десятка два клыканов комплекцией помельче – видимо, самки и взрослеющие щенки. Вот он, вожак, с самым большим «гаремом». В лунном свете голая кожа зверя маслянисто блестит, как застывший битум на изломе; на боках и загривке проступают пятна окраса посветлее. Крупная голова снабжена развитыми челюстями – такими легко перекусить голень взрослого человека. Поджарый торс перевит рельефно проступающими мускулами, словно связками канатов. Массивные лапы с широкими подушками, которыми так удобно ступать по снегу, вооружены впечатляющей длины серповидными когтями.
Красава, ничего не скажешь. Хищное воплощение смерти.
Каким образом эти твари, лишь отдаленно напоминающие собак, от которых, возможно, и произошли, не мерзли без шерсти зимой, догадаться несложно. В инфракрасном спектре клыканы всегда светились ярче остальных мутантов, встречавшихся на поверхности. Горячая кровь, гораздо горячее, чем у человека, и наверняка плотная жировая прослойка, позволяли им не обращать внимания на морозы. Но чтобы поддерживать жар своих тел, им непрерывно требовалось что-нибудь жрать. Закон сохранения энергии не обойти, будь ты хоть трижды мутант…
Человек и зверь встретились взглядами. Вожак застыл чугунным изваянием, предоставив беситься своим сородичам. Во взоре дикого создания постъядерного мира светились свирепая мощь. «Этот не уступит, – совершенно отчетливо понял Сотников. – Только не он».
Димка поднял пистолет, прицелился. Вожак оскалил зубы, встопорщив кожистые складки на носу, в желтых глазах еще ярче вспыхнул свирепый огонь. Он все отлично понял, но и сейчас не уступил. Гордая тварь.
Девятиграммовый кусочек металла, разогнанный человеческим изобретением до убийственной скорости, пробил череп и мгновенно оборвал жизнь зверя, растерзавшего на своем веку немало врагов лишь тем, чем снабдила природа – клыками и когтями. Он медленно повалился на снег, уткнувшись массивной головой в передние лапы. На долгую-долгую секунду стая ошеломленно затихла. А затем завертелась бешеная свалка. Брызнула горячая кровь. Сородичи в мгновение ока разорвали труп бывшего предводителя на куски.
Мертвые не имеют статуса, мертвые – просто пища для желудков.
И только несколько минут спустя по своре словно растекается невидимая аура растерянности. Псевдопсы начинают беспорядочно метаться, словно что-то потеряли, и теперь это «что-то» жизненно важно найти. Постепенно хаотичное движение формируется в центробежное – несколько десятков клыканов закручиваются хороводом вокруг трансформаторной, выбранной осью вращения, и этот хоровод, словно вихрь, втягивает в себя все больше и больше собак, пока в нем не оказывается вся стая целиком. По идее, за власть должны были бороться только самцы, но из-за стайного сознания в общий процесс инстинктивно втянулись и самки с молодняком – сила гона для них была неодолима.
Димка завороженно наблюдал за круговоротом звериных тел с крыши, чувствуя проникающий в душу зябкий холодок восторга. Ну и ну! Что и требовалось доказать? Но какая все-таки силища в этой стае! Звериная энергия живых тел так и прет, обжигая обострившиеся чувства и наполняя все пространство вокруг. А как было бы здорово присоединиться к ним, самому стать их вожаком, сбросить бремя всех постылых человеческих обязательств и обрести невиданную свободу… Жить под открытым небом… Загонять дичь, предвкушая веселую расправу… чувствовать в пасти восхитительный вкус горячей крови, хлещущей из прокушенного горла, глотать еще трепещущую угасающей жизнью плоть жертвы…
Димка резко встряхнул головой, прогоняя наваждение стаи, едва не завладевшее рассудком. Раздробленный коллективный разум зверей снова пытался объединиться, и тяга эта была так сильна, что звериная воля едва не всосала в себя и человеческое сознание.
А это уже чертовски опасно.
Пора отсюда убираться. Времени до рассвета, когда взойдет безжалостное солнце, оставалось все меньше, да и холодновато становилось сидеть без движения. Он уже успел осмотреть крышу, заметил обрывки кабелей, свисавших с одного из углов – когда-то эти кабели, задираясь ввысь, тянулись к изоляторам на верхушке бетонного столба, торчавшего из снега в двадцати метрах от трансформаторной, а потом уходили к зданию за спиной. Даже будь провода все еще на месте, вряд ли хватит сил перебраться по ним к ближайшей многоэтажке. Если посмотреть чуть правее, то в глубине двора смутно различалось выпуклое вздутие тыльной части вестибюля, встроенного в комплекс зданий и ведущего на Автозаводскую. Жаль, со стороны двора в вестибюль не попасть – стальные двери служебных помещений заварены и заложены кирпичом, а провалы окон намертво заблокированы решетками и разнообразным металлическим хламом – ради безопасности жителей станции.
На сталкера вдруг навалилось чувство сильной потери, сдавило виски, безжалостным стальным обручем сжало грудь, заставив дышать чаще. Он стиснул зубы, волевым усилием стараясь прекратить панику. Не останавливая движения, клыканы негромко завыли, словно отзываясь на его боль. Проклятье! Ломка всегда приходит неожиданно. И чужая смерть – даже смерть зверя, – может ее спровоцировать преждевременно, не говоря уже о влекущей, будоражащей разум воле стаи. Нужно возвращаться, он слишком давно не видел Наташу… А им друг без друга долго нельзя, иначе начинают происходить странные вещи… Мир словно становится другим, и отношение к нему тоже меняется. В таком состоянии он может натворить дел, о которых потом пожалеет.
Совладав с нешуточным раздраем в чувствах, Сотников снова глянул на окно квартиры, в которой оставил спутников. Убедившись, что там уже никого нет, отправил пистолет обратно в кобуру и отцепил «кошку» от торчавшего из снега металлического выступа, с помощью которого так удачно забрался на крышу. Свернул трос в аккуратный моток, затем коротко раскрутил «кошку». Бросок. Звук лязгнувших по металлу гаража крючьев громким эхом разнесся по пространству заснеженной территории между зданиями.
Димка немного постоял, настороженно оценивая реакцию клыканов.
Надо же – в самом деле не обращают внимания! По-прежнему бегают по кругу, вытаптывая снег, уже траншею лапами продолбили до земли. Ну и славно. Значит, не такой уж он и псих.
Сотников с силой дернул трос. Похоже, зацепил надежно. Не мешкая, привязал свободный конец все к тому же выступу, за который раньше цеплялись крючья. Жаль, что «кошку» придется бросить, но ничего не поделаешь. Нельзя прыжком просто перемахнуть на гараж – ветхое железо может не выдержать удара и провалиться, да и пути к отступлению уже не будет, если клыканы все же очухаются и бросятся на него.
Он присел на корточки на краю крыши, несколько раз сжал и разжал пальцы в перчатках, разминая. Покосился на правую руку. Не подведи, черт возьми. Может, и стоит помолиться какому-нибудь богу, чтобы удача не отвернулась от него и на этот раз, но Димка не верил в богов. Да и не знал о них почти ничего. Не помогли эти боги прежнему человечеству, а значит, не стоит брать их в расчет. Когда полагаешься исключительно на собственные силы, то любая ошибка становится непозволительной роскошью, а значит, совершать их не стоит.
Димка улыбнулся собственной мысли, растягивая немеющие от мороза губы.
Именно так – верь в себя, и все получится.
Всё, пора!
Он перевалился через край, и кожа перчаток заскрипела под его весом, заскользив по тросу. Угловая коробка древнего гаража стремительно понеслась навстречу. Искатель заранее подогнул ноги, чтобы помягче приземлиться в снег на крыше, взрыхленный прошлой пробежкой.
Он не дотянул до гаража всего какого-то паршивого метра, когда послышался звук лопающегося металла, и трос резко провис. Реакция не подвела – сталкер все же успел рвануть трос на себя, бросив тело вперед. От удара об угол гаража в груди полыхнуло так, будто в нее вонзили копье, но каким-то чудом он все же не разжал рук.
Димка плохо запомнил момент, как подтянулся и оказался на крыше. А когда немного полегчало, то обнаружил, что стоит на четвереньках и тупо смотрит вниз на поток темных собачьих тел, безостановочно бегущий всего в двух метрах под ним. Тепловые отсветы погасли, теперь он смотрел на них лишь обычным зрением. Клыканы поворачивали и задирали головы, косились на него, некоторые глухо рычали и скалили зубы, но движение не прерывалось. Стайный инстинкт, который овладел ими сейчас, подавлял любые посторонние желания. Острый запах псины с такого расстояния буквально забивал ноздри. Казалось, протяни руку – и дотронешься до кожистых спин. Не поднимаясь с четверенек, Димка тихо попятился, морщась даже от небольших усилий – жгучая боль в груди невольно выжимала слезы. Возможно, что-то он себе все-таки сломал. Кое-как переполз на другую сторону крыши, добрался до «кошки», осмотрел ее все еще затуманенным взглядом. Два из четырех стальных крюков глубоко пробили проржавевшую стенку гаража. Конец веревки, вывернувший злополучную хреновину с трансформаторной в самый неподходящий момент, теперь оказался свободен. Так что, по идее, «кошку» можно забрать, но…
Нет уж, хватит с него чудес на сегодня.
Если бы ему все-таки «повезло» рухнуть среди «собачек», то шанс оставить их безучастными невелик: еще бы, такой подарочек с неба. Порвали бы сталкера на множество маленьких «димок сотниковых», не прекращая движения. Вот и незачем провоцировать лишний раз: при звуках выдираемых из железа крючьев клыканам может изменить выдержка. Да и лапы зверей сейчас втаптывают трос в снег, потянешь – потревожишь.
Димка поднялся и сдавленно охнул. Все, отпрыгался. По гаражам уже не побегаешь – вздохнуть, и то больно. Сейчас бы ему огневая поддержка не помешала, но ребята уже ушли – он это чувствовал. Ради этого, собственно, все и затевалось – дать им уйти к метро. Паршивое ощущение, когда остаешься в полном одиночестве, да еще в таком полубеспомощном состоянии. Положение отчаянное, но хорошо хоть «Бердыш» при ударе не выпал.
Нужно двигаться, ведь неизвестно, сколько на самом деле будет продолжаться этот жутковатый хоровод. Может быть – несколько часов, а может, у него в распоряжении считанные минуты. Или, что еще хуже, – секунды. А ведь если начнется погоня, то человеку от псевдопсов и правда не убежать, тут караванщик прав.
Не спуская взгляда с текущей вдоль трансформаторной жутковатой реки звериных тел, двигавшихся, словно единое гигантское существо, Димка присел на краю крыши и спрыгнул в сугроб. Боль хлестнула по груди раскаленным прутом, но он сумел сдержать вскрик. Собаки, вроде, не отреагировали. «Ну и хрен с вами». Страх – штука полезная, позволяет не расслабляться и мобилизовать силы, но нельзя ему дать завладеть рассудком целиком, тогда страх превращается в помеху.
Больше не оглядываясь, он поплелся вдоль гаражей к многоэтажке, одной рукой держась за грудь, а вторую на всякий случай положив на рукоять пистолета в заранее расстегнутой кобуре. Пока клыканы сбегались к будке, они успели вытоптать в снегу тропинку, так что шагать оказалось не так уж сложно. Несмотря на холод, лицо взмокло от пота. Еще бы зубами не скрипеть от боли… Но вроде начало помаленьку отпускать.
Димка ускорил шаг, затем перешел на вялый бег, устремившись в проход между торцом многоэтажного здания, торчащего из земли здоровенной букой «Г» и небольшой двухэтажкой. Боль ввинчивалась под дых при каждом шаге, по-прежнему выжимая непроизвольные слезы. Хреново-то как… Нужно потерпеть. Тут же недолго бежать…
Вот и угол злополучного дома, за которым уже виднелась неширокая улица. По ней метров пятьдесят, потом обогнуть еще один угол, а дальше к метро по проспекту – прямой отрезок. Нет, нужна передышка, иначе скрутит в узел. Предусмотрительно выбрав участок простенка между двумя провалами окон, он остановился и обессиленно прислонился плечом к кирпичной стене. Не хватало, чтобы какая-нибудь тварь прыгнула на голову из чернильной тьмы. Нестерпимо хотелось оглянуться, выяснить, что там делают клыканы за спиной, но лишнее движение – лишняя боль. Да и угол торца здания за спиной уже скрывал стаю из прямой видимости. Так что пришлось стоять и медленно дышать через стиснутые зубы.
Ржавая покосившаяся ограда возле административного строения. Облезлый треугольник на знаке пешеходного перехода. Просевший киоск на углу. Высокая выщербленная опора осветительного фонаря, застывшего знаком печального вопроса. Засыпанные снегом остовы машин. Когда-то здесь кипела жизнь, а сейчас гулял лишь легкий ветер, щипля морозом мокрое от пота лицо сталкера.
А следов-то здесь сколько…
Это ведь та самая улица, по которой двигались караванщики, прежде чем выйти на широкую Автозаводскую. И где за ними по пятам неслась свора клыканов. Димка удивленно замер, только сейчас сообразив, что именно он разглядывает – и следы человеческих ног, и отпечатки собачьих лап перечеркивал поверху свежий лыжный след. Кто-то явно прошел здесь совсем недавно. «Не улица, а проходной двор», – не без иронии мелькнула мысль.
Стоп. Он навострил уши. Показалось, или с проспекта в самом деле доносится едва слышный скрип снега? Может, ребята решили вернуться?
Странное ощущение вдруг навалилось на него и завладело целиком – будто он только что разминулся с давно знакомым человеком… С тем, кого искал давно, но никак не мог встретить. Что-то подобное он уже испытывал когда-то… в прошлой жизни? Чертыхнувшись, Сотников встряхнул головой, прогоняя очередное наваждение, мешавшее связно мыслить, и рысцой двинулся дальше. Боль в груди отступила, ослабнув до ноющей занозы. Все-таки здорово, что заживает на нем все теперь гораздо быстрее.
Выбежав за угол, Димка рванул пистолет из кобуры.
По проспекту, придерживаясь середины, и в самом деле шел лыжник: темная фигура на светлом фоне зимнего покрова. Человек двигался медленно, сгорбившись и наваливаясь на лыжные палки из последних сил. Вот он заметно пошатнулся, но выровнялся и продолжил путь.
За оружие Димку заставил схватиться не вид бредущего человека, а нечто иное. Густая тень метнулась из полуразрушенного балкона на третьем этаже, легко пробежалась прямо по стене между оконными проемами, спрыгнула на балкон второго этажа. Застыла, наблюдая сверху за идущим человеком. Поглощенный усталостью и движением, тот ничего не замечал.
Шорох и клацанье когтей теперь послышались где-то сверху.
На плечи и голову посыпалась кирпичная крошка, какой-то мусор.
Отскочив на шаг, Сотников резко посмотрел вверх. Еще один крупный силуэт промчался по стенке, легко впиваясь когтями в кирпичную кладку и оставляя в ней глубокие выщербленные отметины. Длинным, почти парящим прыжком монстр грациозно приземлился на снег метрах в десяти впереди Димки, спиной к сталкеру. На таком пугающе близком расстоянии зверь просматривался до мельчайших подробностей: жилистая человекоподобная фигура, покрытая серой шерстью, длинные конечности с крупными узлами локтевых и коленных сочленений, мощная холка переходит в крупную вытянутую голову…
Почувствовав взгляд в затылок, зверь неторопливо оглянулся. Под массивными надбровными дугами вспыхнули оранжевым внутренним светом узкие глаза, равнодушно уставившись на человека. Чуткая шишка широкого носа нервно подрагивала, принюхиваясь, вытянутые челюсти приоткрылись, обнажая частокол острых клыков, на губах заблестела тягучая, словно кисель, слюна.
Димка узнал эту тварь – упырь, и замер, превратился в изваяние, продолжая целиться в монстра, но не решаясь начать первым. Что-то странное произошло с ним в этот жуткий миг. Весь мир мгновенно сузился – взгляд человека видел теперь только смертельно опасную тварь, а все остальное – улица, окружающие здания, небо и облака, тихий шелест ветра и редкие падающие снежинки – растворилось в неведомой дали, перестав иметь значение. На окружающий мир словно опустилась мертвая тишина и погребла его под собой.
После встречи с таким существом от человека обычно остается высушенный, обескровленный труп с проломленным и выеденным изнутри черепом. Это тебе не «добрый милый клыкан», пистолет против такой твари малопригоден – в слишком плотной шкуре пули вязнут, не добираясь до жизненно важных органов.
Но что-то шло не так.
Упырь не спешил нападать – продолжая принюхиваться, он медленно задирал массивную голову, будто что-то пытался разглядеть в ночном небе. Сталкер его по-прежнему не интересовал, несмотря на то, что Димка к зверю оказался ближе, чем незнакомец, который уже успел уйти вперед на добрую сотню метров. Вдруг резко потемнело – на серп луны наползли тяжелые облака, похоронив его за своей толщей. И как только сгустилась тьма, тело зверя само собой засветилось алым. Организм Сотникова отреагировал без волевого импульса, запустив его способность к тепловому зрению на автопилоте. С каждым разом, при малейших признаках опасности, его способности срабатывали все легче и чаще.
Насколько Сотников был наслышан о повадках упырей, эти твари любили сам процесс охоты. Просто убить – это для них не интересно, им нужно обязательно загнать жертву, измотать ее, заставить ее сдаться и добровольно подставить горло под рвущий укус страшных челюстей. Видимо, именно поэтому сталкер их не заинтересовал. Но как только они разберутся с лыжником, все может перемениться.
Упырь наконец рванулся вперед, вспахивая снег мощными лапами. Все по-прежнему происходило в какой-то оглушающей тишине, а секунды, казалось, растянулись в тягучие минуты, за которые можно было успеть чертову прорву дел. Готовый выстрелить в любой момент, Димка снова сдержался, словно кто-то невидимый шепнул в его сознании: «Стой». И неподвижно смотрел, как упырь стелющейся молнией несется вдоль основания дома.
Доверившись инстинкту, Сотников опустил подрагивающие от усталости руки. Эта пробежка по гаражам и кульбиты на трансформаторной его здорово вымотали. Все верно – звук выстрелов лишь отвлечет внимание на него, а он сегодня и так достаточно рисковал. Иногда, черт побери, все-таки приходится кем-то жертвовать для собственного выживания. И пусть это будет тот, кого он не знает, чем кто-то из его друзей…
Вторая тварь все еще сидела вдалеке на балконе, наблюдая за бредущим путником – но вдруг исчезла, отпрыгнув в комнату. Лыжнику уже оставалось пройти до вестибюля метро не больше сотни метров. Может, незнакомца увидят ребята из его группы – Димка чувствовал, что они все еще там, возле метро, ждут его, вглядываясь в темноту. Но успеют ли они отреагировать?
Нет, тварь настигнет жертву раньше.
С неожиданной ясностью Сотников вдруг осознал, что выбора у него нет. Черт побери, он не имел права оставить этого человека в беде! Что-то ему говорило, даже не говорило, а кричало, что в его спасении он заинтересован намного больше, чем в помощи караванщикам. Димка не знал, как точнее выразить крепнущее в душе странное чувство близости с этим путником, но этот незнакомец… Он был… Своим. Больше, чем своим, хотя раньше его сталкер никогда не видел – в этом он был уверен абсолютно. Такое же родство с людьми он ощущал в бункере «санитаров», и не узнать это чувство было невозможно.
Черт побери, неужели…
Неужели этот путник – носитель ЦД?!
Димка решительно вскинул «Бердыш», целя в спину бегущей твари, но выстрелить не успел. Как только упырь поравнялся с дверью того самого входа, где группа Сотникова помогла караванщикам оторваться от клыканов, дробный металлический скрежет разбил ночную тишину. Все окружающие звуки мгновенно вернулись – засвистел вдруг набравший силу ветер, бросая в лицо пригоршни колючей снежной крупы, где-то за зданием послышался тоскливый вой стаи. Что-то невидимое для человеческих глаз изнутри пробило листовую сталь насквозь и мгновенно добралось до упыря. Пытаясь вырваться, тварь пронзительно завизжала от разрывающей плоть невидимой смерти, но ее тело мощным рывком подтянуло и впечатало в металл – словно неведомый гарпунщик дернул за трос, привязанный к стальному жалу. Невидимка на этом не остановился – на глазах изумленного сталкера, дверь громко заскрежетала, вминаясь внутрь здания вместе с упырем. Сила, с которой ее корежило, была просто невероятной. И наконец, вырвавшись из петель, дверь канула внутрь, скрежет смолк, визг упыря оборвался.
«Это что, и есть те самые вязальщики, о которых говорил старшой каравана?!» – молнией мелькнуло в сознании Сотникова.
Услышав шелест прямо над головой, Димка плашмя бросился на снег, тут же откатился в сторону, смазанным от движения взглядом выхватив, как на расстоянии вытянутой руки мимо пронесся огромный крылатый силуэт, едва не зачерпнув снег мощными лапами.
Вичуха!
Димка вскочил, глядя, как крылатая тварь, промахнувшись, на бреющем полете несется дальше, на лыжника. Тот успел заметить опасность и обернулся, вскидывая оружие, но это его не спасло. Приглушенно хлопнул выстрел, и тут же когти широко расставленных лап монстра впились в человека. Оружие отлетело в снег. Резко захлопав крыльями и подняв целую снежную бурю, вичуха рванула в небо.
Короткие всполохи выстрелов выхватывали из темноты предельно сосредоточенное лицо Сотникова. Корректируя направление по цели, он не жалел патронов. Сталкер не боялся попасть в человека – вичуха уже поднялась до пятого этажа, а при падении с такой высоты, как правило, не выживают. Но если не позволить твари унести путника, то хотя бы похоронить его можно будет по-человечески. Увы, не удалось. Димка был абсолютно уверен, что ни одна пуля не прошла мимо, но убойной мощности пистолета все-таки не хватило, чтобы заставить могучего хищника передумать, выпустить жертву.
Быстро набрав высоту, тварь исчезла где-то за крышей многоэтажки.
Димка еще какое-то время стоял, сжимая пистолет с опустевшим магазином, и отрешенно смотрел в стылое небо, сыпавшее на его разгоряченное лицо холодную снежную крупу. Он чувствовал полное опустошение в душе, словно только что потерял самого близкого человека в своей жизни. Наклонившись и зачерпнув ладонью снег, он с каким-то остервенением растер лицо. Легче не стало. Нападения второго упыря он не опасался: каким-то образом уже знал, что тот удрал, и удрал далеко. Теперь-то стало понятно, что упырь не пытался атаковать лыжника, он стремился скрыться, раньше человека почуяв угрозу с неба, но выбрал неверное направление. Твари нужно было заскочить внутрь здания, как это сделал его более удачливый сородич, а он попытался оторваться на открытой местности, где преимущество было у крылатой бестии. И попал под удар другого монстра – вязальщика.
Толку-то теперь от такого понимания.
И вообще, район становился слишком оживленным. Пора возвращаться, иначе эта проклятая ночь никогда не закончится…
В ночной фон улицы вплелись новые звуки, несущие угрозу. Там, за многоэтажкой, десятки звериных глоток самозабвенно драли воздух, сообщая всему свету о состоявшихся перевыборах.
И источник воя быстро приближался.

Глава 5
Ломка

– Димон, жми! – не выдержав, заорал во весь голос изнутри вестибюля Каравай, не замечая, что вцепился в решетку побелевшими от дикого напряжения пальцами. – Жми, черт тебя дери!
Димка и так «жал» изо всех сил, куда уж быстрее!
Подъезд с засевшим в нем монстром пришлось предусмотрительно обогнуть по широкой дуге, теряя драгоценное время, прежде чем рвануть в сторону вестибюля метро напрямую.
В лицо наотмашь хлестал набирающий силу колючий ветер вперемешку со снегом. Сталкер птицей перелетал через сугробы, снежные комья так и летели из-под ног. И все равно казалось, будто двигается он страшно медленно. В такие минуты всегда кажется, что расстояние, каким бы оно ни было, становится словно резиновым и отчаянно не желает сокращаться. А ведь малейшая заминка, и клыканы захлестнут его яростно рычащей сворой, разрывая на куски заживо…
Но он успел.
Лицевая часть вестибюля давно уже избавилась от столичного лоска, стряхнув с себя стеклянные витрины. Сейчас она сурово взирала на окружающий мир многочисленными «глазами» частой решетки, сваренной из толстых стальных труб – нынешняя действительность диктовала новое, более «брутальное» оформление. Врезанная в решетку тяжелая стальная дверь распахнулась, впуская бегущего, и тут же захлопнулась. Намертво заблокировав дверь мощными задвижками, Соленый отскочил в сторону и просунул между прутьями ствол автомата, целя в накатывающую волну поджарых тел. Но сердитый окрик Каравая остановил его порыв:
– Ты чего творишь, бестолочь?! Отставить!
– От бестолочи слышу! – огрызнулся Соленый. – Самый подходящий момент уменьшить популяцию этих тварей!
– Нет! – хрипло выдохнул Димка, пытаясь отдышаться после бешеной пробежки. Бесцеремонно ухватив Соленого за плечо, он толкнул его в сторону двери шлюзовой. – Незачем патроны тратить, только зверье раздразним!
Чертыхнувшись под нос, Соленый все же послушался, понимая правоту соратника умом, но не сердцем, жаждущим боя. Из них троих зверье он ненавидел больше всех – было в его прошлом несколько неприятных случаев, когда едва остался жив после нападения мутантов. Впрочем, легче посчитать тех, у кого таких случаев не было: ровным счетом ни у кого.
Из продуваемого всеми ветрами вестибюля они спешно ретировались в шлюзовую, захлопнув за собой дверь.
Димка сразу же без сил рухнул на одну из скамеек, откинулся на стенку. Его раскрасневшееся лицо взмокло от пота. Здесь, хоть и не топилось, все равно теплее, закрытое помещение защищало хотя бы от ветра и снега. Каравай тоже присел рядом, понимая, что товарищу нужно восстановить дыхание и немного отдохнуть перед спуском в метро. Соленый же нервно заходил по шлюзовой туда-обратно – раз стрельба не потребовалась, то и находиться здесь он не видел смысла, да и возбуждение еще давало себя знать.
Черт! А ведь считалось, что «перевыборы» у клыканов могут длиться сутками! Неверная информация его едва не погубила. Может, холод заставил зверюг принимать решение быстрее, чем обычно? Да уж, «развеселая» ночная ходка выдалась, с погонями и стрельбой. Такие вылазки потом еще долго вспоминаешь в кругу других сталкеров с напускной бравадой, выражая пренебрежение к смерти. А про себя думая о них с содроганием, надеясь, что подобных переплетов в будущем не случится. Везение – штука не бесконечная. Хорошо хоть рассосалась боль после удара о гараж, видимо, не так уж и сильно он приложился.
Кое-как отдышавшись, Димка обвел взглядом помещение и недоуменно хмыкнул, отметив, что, кроме них троих, здесь больше никого нет. Так как Автозаводская являлась станцией неглубокого залегания, архитекторы оставили ее без внешнего гермозатвора, и, соответственно, без защиты от агрессивных сил. Но люди, выжившие после Катаклизма, решили иначе. Когда боевой группировке интерстанционалистов лет десять назад понадобилась свободная территория для запасной базы, они выбрали пустующую Автозаводскую, привели ударный отряд и истребили еще немногочисленную тогда, но уже начавшую активно плодиться среди городских руин нечисть. Затем привезли всех своих специалистов, оборудование, какое смогли найти, и закипела работа. В первую очередь перекрыли решеткой выход на улицу, заварили окна на втором этаже вестибюля, служебные помещения которого не планировались к использованию, а заодно и лестничные проходы. И только потом пришел черед эскалатора – вход на него заблокировали глухой стеной из материала, собранного в округе везде, где только можно было найти, – разбирали киоски, павильоны, резали ограды, в общем, весь доступный металл пошел в дело. После завершения работ, чтобы попасть на эскалатор и, соответственно, на станцию, приходилось проходить через устроенную из служебных помещений шлюзовую. И, по идее, эта самая шлюзовая должна постоянно охраняться.
Раньше о дисциплине на Автозаводской у Димки мнение было получше.
Правильно истолковав недоумение Стажера, Каравай пояснил:
– Охранник пошел караванщиков проводить, а мы пока за него подежурили. Сам знаешь, людей на Автозаводской мало, выставляют по одному. Защита здесь весьма приличная, пока держит. Ведь район до сих пор считался довольно чистым.
– Да уж, чище некуда! – фыркнул Соленый.
– Да не мельтеши ты перед глазами, – одернул его пожилой сталкер.
– А ты не смотри, если не нравится, – отрезал Соленый, продолжая, словно заведенный, вышагивать по помещению. Пять шагов в одну сторону, разворот, пять шагов обратно.
– Каравай, я в курсе местных проблем, – Димка слабо хмыкнул: на приличную усмешку, и то сил не хватало. Он отлично помнил, что душевые бачки́ в шлюзовой давно уже не наполнялись дезактивационным раствором, так как зимой опасность радиоактивного заражения значительно снижается, и местная охрана, как говорится, расслабилась, нюх потеряла. – Но я почему-то полагал, что караванщикам хватит совести подождать и прикрыть нас, пока я снаружи выкладываюсь.
– Да не, нормальные ребята, Димон, зря не гони, – Каравай мотнул головой, отметая несправедливые обвинения. – Их старшой так и собирался сделать. Расстроился донельзя, что одного из своих потеряли, хотя бы тебе помочь хотел. Да я не позволил, отправил их на станцию, чтобы под ногами не мешались.
– Одного потеряли? – Димка нахмурился. – Как это вышло?
– Ну да, ты ж не видел… – пожилой сталкер невесело усмехнулся. – Обратно через первый этаж выбраться не получилось, там нас какая-то дрянь поджидала. Караванщики уверяли, что это и был тот самый вязальщик, собственной персоной. Помяни черта… Спал он, типа. А мы потревожили, туда-сюда шастая, вот как Соленый сейчас, будто скипидар в причинном месте…
– Ты лучше за своими причинными местами присматривай, – буркнул Соленый, и не думая успокаиваться.
– Не, ну никакого почтения к старшим… В общем, взял вязальщик плату за проход, кровью. А нам пришлось вернуться и из окон попрыгать. Караванщики все свое барахло побили, а куда деваться-то? Жить захочешь, и голой задницей на ежа сядешь, лишь бы помогло.
– Их барахло меня интересует меньше всего. А вот о вязальщике нужно в Ганзу доложить. Не знаю, что это за тварь такая, и как выглядит, но она на моих глазах упыря в здание утянула. Так что недооценивать новую напасть не стоит, и людей нужно предупредить.
– Упыря? – недоверчиво обронил Соленый, от такой новости наконец-то остановившись. – Ничего себе… А мы-то думали, в кого ты там палишь.
– Вообще-то я в вичуху стрелял. Вы что, вичуху не видели? А что вы вообще видели, помощнички?
– Димон, сбавь обороты, – Каравай успокаивающе похлопал парня по колену. – Забыл, что сейчас ночь, и твое зрение острее нашего? Мы же фонари не жгли, это все равно что лишний раз объявление дать: приходите, гости дорогие, кушать подано, в меню – парочка людишек из метро, живые и теплые. Да и снег валит, что с фонарем, что без него – ни черта не видно.
Про человека, которого утянула вичуха, Димка решил не рассказывать – не видел смысла. Его уже не вернуть. К тому же это очень личная, не для посторонних, тема, которую он может обсудить только с Наташей. И очень важная новость, несмотря на такую трагичную потерю – носители «быстрянки» не исчезли, а значит, надежда на воссоздание семьи измененных еще есть. Нужно лишь хорошенько поискать. И вполне возможно – не в метро, а снаружи, среди тех, кто выживает на поверхности. Что-то ему говорило, что этот человек был именно из таких поселений. Возможно даже, из диких караванщиков… Черт. Нужно найти этот отряд и аккуратно расспросить, сдается, не зря он ради них так рисковал шкурой.
– Везунчик ты, однако, – с неподдельным восхищением продолжал Каравай. – Никогда не видел таких везучих. Упыри, вичухи, клыканы. Прямо карнавал какой-то.
– И вязальщики, – кивнул Димка. – Каждый год на поверхности появляется что-то новенькое. Смена популяций, всё, как говорил Натуралист. Волна за волной, приходят, вытесняют прежних обитателей, а следующая волна смывает и этих. Стигматов, к примеру, давно не видать, а прошлой весной они главной опасностью были. Сгинули.
– Да слышали мы твои сказки, – пренебрежительно отмахнулся Соленый. – Герой ты наш блаженный. Когда в следующий раз снова решишь жизнью рискнуть, хоть предупреди заранее. Вдруг нас это не заинтересует, а ты зря корячиться будешь?
– А что тебя не устраивает? – Димка недобро прищурился.
– Ты меня не устраиваешь, – Соленый уставился на него в упор, с трудом выдерживая ответный тяжелый взгляд Стажера. – Забодал своими выходками.
– Предлагаешь спокойно смотреть, как гибнут люди, когда мы в силах оказать помощь? Типа – наша хата с краю, ничего не знаем?
– А хоть бы и так! О себе тоже иногда подумать не помешает.
– Да успокойтесь вы, оба, – встрял Каравай, укоризненно глядя на спорщиков. – Хватит уже лаяться. Все равно ведь не подеретесь. Вечно вы как кошка с собакой…
Повисло тяжелое молчание. Из-за дверей все еще доносился приглушенный вой и недовольное рычание клыканов. Впрочем, постепенно звуки стихали. Звери уходили, несолоно хлебавши, поняв, что людей им все-таки не достать. Голод и холод гнали их на поиски новой пищи. Соленый, тоже прислушиваясь к звукам снаружи, снова отправился в путешествие от стенки до стенки, казалось, с каждым шагом выражая молчаливое неодобрение поведению Стажера. Димке было плевать. Он знал, что прав. И по-другому поступить не мог.
Соленый невзлюбил его еще с того дня, когда по распоряжению Шрама попал под начало Стажера. Каравай, а в быту – Михаил Петрович Валуев, был мужиком миролюбивым, тертым жизнью, ко многому относился с терпимостью и пониманием, во власть никогда не рвался – хорошо знал, что любая маломальская власть – это и дополнительная ответственность. Соленого же страшно уязвило, что их новоявленный командир на четыре года моложе его самого. А может, просто так сложилось, что характеры не сошлись, всякое бывает. Хотя Соленый почти за два месяца совместных похождений и проникся уважением к способностям новичка выживать в безнадежных ситуациях, но неприязни почти не убавилось. Что называется, нашла коса на камень. Что ж, это его право, Сотникову детей с ним не растить, а брюзжание как-нибудь переживет. Лишь бы дело делал. Ну а боец он более-менее толковый.
– Не понимаю, зачем они это делают? – Соленый резко остановился, уставившись на стенку, где на гвоздиках, вколоченных в покоробленную обивку, красовался самый разнообразный хлам: гильзы с вложенными записками, клочки бумаги с именами, вырезанные фигурки идолов, тряпичные куколки, самодельные пластиковые жетоны. Традиция на развешивание фетишей возникла несколько лет назад, и теперь свято соблюдалась.
– Да какая тебе разница? – Вытянув из кармана платок, Димка тщательно стер с лица и шеи мерзкую пленку липкого пота. Сердце после сумасшедшей пробежки уже успокаивалось, а усталость постепенно отступала, и настроение немного улучшилось. – На каждой станции свои заморочки, пора бы уже привыкнуть.
– Нет, не все так просто, – покачал головой Каравай. – Вот эта шлюзовая здесь считается особым местом, оно как бы между мирами, верхним и нижним, между туннелями метро и поверхностью. Если оставляешь здесь что-то, что принадлежит тебе, то как бы оставляешь частицу себя, и тогда повышается шанс вернуться обратно.
– Почему? – недоуменно вскинул брови Соленый.
– Ну как, почему… ни верхний, ни нижний мир не уверены на все сто, что имеют на тебя право. И пока они спорят между собой, ты в относительной безопасности.
– Что за дерьмовая философия, Каравай? – Соленый сплюнул на пол. – Ты, вроде, мужик в годах, а такую чушь за другими повторяешь.
– Для тебя, может, и чушь, – пожилой сталкер тяжело вздохнул. – Лишь такие невежды, как ты, выросшие под землей в информационном вакууме, полагают, что природа везде одинакова и не имеет разума. Огрызки цивилизации, необразованные и дремучие.
– А тебе сильно образование помогло, дедуля? – ехидно поинтересовался Соленый. – Ты до сих пор никто, тобой, вон, молокосос командует.
– Знаешь, парнишка, ты говори, да не заговаривайся, – Каравай было нахмурился, привычное миролюбие на миг ему изменило, но затем снова взяло верх – не хотелось ссориться по пустякам. – Для меня никакой разницы нет, кто и кем командует, главное при этом человеком оставаться. И вообще, пора сменить тему. Димон, ты уже отдышался? А то я замерз, как собака, к настоящему теплу край как хочется. Сам знаешь, старые кости уже не греют, это только вам, молодым, все нипочем.
Димка кивнул и поднялся. Принял протянутый Караваем «Бизон», с удовольствием ощущая тяжесть привычного оружия, с которым пришлось расстаться на время вояжа с клыканами. Рюкзак с уже аккуратно упакованной «химзой», разгрузка и респиратор обнаружились тут же, все его вещи напарники сберегли. Задерживаться и впрямь не стоит. Гнетущее напряжение, продолжавшее расти внутри, давно гнало его вниз. Чертова ломка снова подступила опасно близко. Нужно спешить к Наташе. Ведь и она сейчас чувствует то же самое, ей тоже тревожно, и места себе не находит. Вспомнив о стрельбе по вичухе, Димка перезарядил пистолет. О таких вещах, как пустой магазин, никогда нельзя забывать, оружие может понадобиться в любой момент. Затем подхватил разгрузку, надел. Теперь он был готов к дальнейшим действиям.
– Да, вот еще что. Надо караванщиков найти, потолковать кое о чем.
– А отложить никак нельзя? Люди наверняка уже дрыхнут в гостевой палатке, чего зря тревожить после такого перехода-то? Ты ведь и сам с ног валишься, Димон!
– Я же сказал – надо, Каравай. И я – в порядке.
– Зато мы не двужильные, – буркнул Соленый.
– Времени много не займет, не беспокойся. В конторе выясню, где их разместили, и потолкую… А затем сразу двинем в Ганзу. Если не в силах продолжать путь, можете остаться здесь, потом догоните. А мне нужно вернуться. – И Димка с многозначительным нажимом добавил: – Обязательно.
Каравай бросил на парня быстрый тревожный взгляд. Да и Соленый нахмурился, что-то неободрительно пробормотав сквозь зубы.
Напарники Сотникова знали о его «особых» проблемах, как-то уже прочувствовали их на своей шкуре, запомнилось надолго. Случай произошел на Октябрьской: к группе искателей пристал чересчур настойчивый торговец, пытаясь всучить какое-то старье. Димка спешил, еще не понимая, что с ним происходит, но чувствуя неладное. И мгновенно озверел. Помутнение какое-то нашло, он даже толком не помнил, что именно произошло, Каравай уже позже рассказал, в цветах и красках. О том, что у Сотникова в тот момент как-то страшно изменилось лицо, сам на себя был не похож, глаза словно молнии метали. Наглого торговца, который был крупнее его почти вдвое, и, видимо, слишком опрометчиво полагался на свою физическую силу, Стажер сбил с ног одним ударом. Если бы Каравай и Соленый не вцепились ему в руки и не вырвали оружие, точно бы пристрелил человека. А еще Каравай говорил, что вокруг в тот момент даже атмосфера как-то изменилась – словно бы освещение потускнело, и тени стали гуще, а люди, оказавшиеся свидетелями стычки, захлестнутые непонятной паникой, бросились врассыпную. Может, конечно, приукрашивает, у страха, как говорится, глаза велики, но что-то этакое действительно было. Неприятный инцидент удалось кое-как замять: все-таки искатели, группа самого Леденцова, да и на ганзейской станции дело происходило.
А Шраму, конечно, пришлось доложить, слухи все равно бы дошли. И хотя Димка не смог объяснить, что же именно случилось, у особиста появился еще один крайне удачный крючок, с помощью которого он удерживал двух бывших «санитаров» на коротком поводке. Ведь Наташа, стажируясь у медиков Ганзы, постоянно находилась под его неусыпным наблюдением и никогда не покидала Таганской-кольцевой. Поэтому Шрам всегда был абсолютно уверен, что Стажер не сбежит один в поисках лучшей жизни, не сколотит, по выражению особиста, «шайку из измененных» без его ведома. На ЦД-шников у Шрама были собственные, далеко идущие планы. Вот так и получилось, что клетка для них двоих хоть и казалась просторной, с видимостью полной свободы, но вырваться из нее было не так-то просто. Хотя бы потому, что, кроме Ганзы, им некуда податься. Стоит лишиться покровительства Леденцова – и их тут же сцапают спецслужбы других группировок, тоже желающие укомплектовать свои команды особыми бойцами. Неприятно чувствовать себя вещью, не принадлежать самому себе. И каждый раз думая об этом, Димка злился и верил, что когда-нибудь это обязательно изменится.
– Ладно, Димон. – Каравай с грустью подумал о том, что отдых накрылся медным тазом. – Надо, так надо, пара перегонов нам по плечу, как-нибудь доберемся, да, Серёга?
– Да делайте, что хотите! – не скрывая досады, Соленый обреченно махнул рукой, понимая, что двоих все равно не переспорит. Нервное возбуждение у него наконец улеглось, и желание качать права по любому поводу пропало под гнетом накатившей усталости.
– Тогда двинулись, – деловито бросил Димка.
Покинув шлюзовую, втроем начали спускаться по недлинной лестнице эскалатора, расшатавшиеся ступеньки которой местные умельцы для надежности давно обшили досками. Примерно на середине их встретил возвращавшийся на пост охранник – худощавый парень лет двадцати, с «калашом» за спиной, в теплой одежде. Он приветливо улыбнулся Сотникову, заметив его в группе ганзейских сталкеров:
– А мы уж гадали, увидим тебя еще раз или нет.
– Вы бы еще ставки разыграли, – проворчал Соленый, проходя мимо.
– Ты чего? – изумленно вскинулся тот. – Какие ставки?! У нас это не принято! Это только у вас, буржуев, ставки на товарищей по оружию делаются!
– Да успокойся, браток, – похлопал его по плечу Каравай, – нервные мы после выхода, мало ли кто и что ляпнет, не принимай всерьез.
Тот раздраженно стряхнул руку сталкера и потопал вверх по скрипучим ступенькам, что-то неразборчиво, но весьма недовольно бормоча под нос.
– Соленый, ты бы народ зря не обижал, мы все-таки в гостях, – напомнил Каравай. – Мы-то все твои шуточки давно изучили, а люди могут не понять, и тогда будут проблемы. Тут же народ сплошь идейный, а идейные всегда скорые на далеко идущие и весьма неприятные для инакомыслящих выводы.
– Ну да, конечно, – хмыкнул Соленый, провожая охранника презрительным взглядом. – А мы, как всегда, на правах гостей корячимся и рискуем жизнью, выясняя, что же тут у них происходит, куда люди пропадают. Просто офигенное гостеприимство!
– Серёга. – Изувеченная ладонь Димки твердо легла на локоть сталкера. Тот дернулся, словно от удара током, и замер, глядя на парня каким-то застывшим взглядом. – Успокойся. Все позади. Все целы. Задание выполнено, мы возвращаемся домой. Все понял?
Когда было необходимо, Димка мог успокаивать подобным прикосновением лучше, чем любыми разговорами и увещеваниями. Снимал напряжение, сидевшее у человека внутри сжатой пружиной. Вот и сейчас подействовало – черты лица Соленого слегка разгладились, скованная усмешка стерлась с губ. Но враждебность полностью не ушла – осталась, как заноза глубоко в сознании.
– Хорошо… Стажер. Только не делай так больше.
– Как скажешь, – Димка пожал плечами с напускным равнодушием.
В отличие от Соленого, ему самому помочь могла только Наташа, а до нее нужно еще продержаться. Так что не стоило расточать силы на тех, кто этого все равно не оценит. Да нет, неправда. На самом деле Серёга Соленый его ценил, и Димка это чувствовал. Просто тот не хотел себе в этом признаваться, ему было комфортнее считать залетного сталкера, возглавившего их тройку, задавакой и выскочкой. Да еще давняя история из личного прошлого Соленого не позволяла ему вот так легко принять Сотникова, как равноценного партнера. Ведь от протеже Леденцова, хоть тот и выглядел обычным пацаном, ощутимо попахивало мутантом, а мутантов Соленый, мягко говоря, недолюбливал.
Короткий эскалатор безо всякого перехода спускался к началу платформы, обрамленной частыми колоннами из светлого желтовато-серого мрамора, подпиравшими высокий свод. Оборона Автозаводской была устроена крайне просто, можно даже сказать – аскетично. Туннель, ведущий на Коломенскую, даже не охранялся, давно и надежно запечатанный гермозатвором: гостей оттуда не ждали, так как после Коломенской начиналась весьма опасная радиоактивная зона. На самом деле эту информацию давненько уже не проверяли, может, и нет там никакой радиации, но желающих убедиться лично не находилось. А на путях к Павелецкой соорудили две пулеметные точки, перекрывая возможные подступы, и серьезный подход в данном случае крайне необходим – от чертовщины, творящейся на станции-соседке, защита только одна – плотный пулеметный огонь и жаркое пламя огнеметов. И хотя прорывов дальше Павелецкой давненько не случалось, пока справлялись и сами защитники станции, но береженого, как говорится…
Ступив с лестницы на пустующую ночью платформу, Димка первым делом скользнул взглядом по рядам просторных семейных палаток, где ютилась часть жителей из тех, кому не достались удобные комнатушки в вагонах состава, который навечно встал на левом пути, переоборудованный под жилье и служебные конторы. Официально утро начиналось в шесть, когда вместо тусклого аварийного освещения рукой дежурного врубался «дневной» режим – немногочисленные уцелевшие лампы под сводом, накал которых был ненамного ярче авариек, но и это лучше, чем ничего. Димка с грустью подумал, что зачастую он толком и не видит жизни на станциях, на которых приходится бывать, так как его работа почти всегда связана с ночным временем.
В первом вагоне состава был устроен кабинет коменданта станции, но до него дойти не успели – внимание группы искателей привлек знакомый лай, донесшийся с правого пути. Оказалось, что там, приглушенно тарахтя бензиновым двигателем и окутавшись облаком гари, стоит готовая к отходу дрезина, на которую уже грузятся вооруженные люди.
– Товарищ Сотников! – заметив его, строго окликнул один из людей, оказавшийся комиссаром Русаковым, личностью на Автозаводской весьма известной. На платформе рядом с дрезиной крутился крупный пес со смешным именем Карацюпа, встретивший искателей задорным лаем, – узнал, запомнив их с прошлого раза. Пес всегда сопровождал комиссара живым боевым талисманом.
Не оглядываясь на своих спутников, Димка живо свернул с намеченного маршрута – именно этому человеку они и должны были доложить о результатах поисков на поверхности в первую очередь, и уж потом своему непосредственному руководству – капитану Леденцову. Русаков был, что называется, командиром от Бога и умел с первого взгляда внушать уважение. Среднего роста, крепкая подтянутая фигура, решительные, волевые реплики, рубленые жесты – красноречивее иных слов. Солидности облику прибавляла и шикарная кожаная куртка, поскрипывавшая при каждом движении, и внушительных размеров кобура, оттягивавшая широкий кожаный пояс.
В политике Димка разбирался слабо, знал лишь, что интерстанционалисты с троцкистским уклоном (эти ярлыки-определения ему совершенно ни о чем не говорили, просто он уже слышал нечто подобное от Каравая) имели какое-то отдаленное отношение к Красной Линии, но действовали самостоятельно, постоянно подчеркивая свою полную независимость от «старших товарищей». И еще ходили упорные слухи о боевых рейдах интерстанционалистов по тылам Рейха, где без человеческих жертв не обходилось. Так что в решительности этим людям не откажешь. Наверное, вот в такой рейд и собрались. А вообще, все эти политические игры в «наших» и «не наших» с некоторых пор казались Димке каким-то бессмысленным и жестоким ребячеством. В полной лишений жизни людям давно пора сплотиться перед лицом общей угрозы – суровой окружающей реальности, а они все никак не навоюются между собой. «История учит, что если нация разобщена, то ей не выжить». Фраза принадлежала Караваю, обронившему ее как-то в задушевном разговоре в минуты отдыха, и Димка накрепко ее запомнил, так как учуял в ней жизненную правду.
– Садись, Сотников, по дороге доложишь, – приказал комиссар не терпящим возражений тоном.
– И вам доброго здравия, товарищ комиссар, – с добродушным укором поприветствовал его Каравай, на что Русаков лишь сухо кивнул, всем своим видом показывая, что сейчас ему не до пустого сотрясения воздуха, есть дела поважнее. Соленый тем более предпочел промолчать – как-то попытался брюзжать при комиссаре в своей привычной манере, да тот быстро поставил его на место. Проникновенно и доходчиво объяснил бойцу, что его политическая сознательность, судя по поведению, стремится к нулю, и если он желает хоть немного отличаться от говорящей обезьяны, то сперва стоит слезть с гипотетической ветки и научиться слушать команды, вот тогда может и человеком станет. При этом разговоре комиссар многозначительно похлопывал ладонью по кобуре с пистолетом, а за его спиной стояло несколько преданных бойцов, сверля горе-искателя насмешливыми взглядами.
– Мне необходимо потолковать с караванщиками, уточнить кое-какие детали для полноты доклада, – все же попытался настоять на своем Димка.
– Сотников, ты только что с задания, у тебя что, ноги казенные? Пользуйся случаем, садись уже, успеешь еще с караванщиками наговориться. Живее, искатель, нечего зря горючее жечь!
Димка мысленно чертыхнулся и перепрыгнул с платформы на дрезину. Комиссар прав – и он сам, и его товарищи заслужили отдых, а караванщики все равно собирались в Ганзу, так что на Кольце он их еще успеет перехватить и потолковать. Да и приближающаяся ломка гнала его к Наташе все сильнее, нужно спешить, все разговоры потом. Соленый и Каравай молча последовали за ним. В присутствии комиссара любой треп, не имеющий отношения к чему-то важному, всегда прекращался, как по волшебству.
На борту вместительного пассажирского отсека находилось еще несколько вооруженных бойцов, одного из них Димка узнал – здоровенного темнокожего детину в потрепанной шинели звали то ли Максим, то ли Лумумба, не запомнить типа со столь примечательной наружностью было невозможно – не каждый день перед тобой разгуливают негры. Поймав взгляд Димки, тот доброжелательно улыбнулся, растягивая немного вывернутые губы, и подвинулся, освобождая место рядом с комиссаром. Пес запрыгнул следом за искателями и улегся на пол дрезины поближе к корме, где внушительно поблескивал установленный на кустарной треноге пехотный пулемет Дегтярева да торчал шток с провисшим красным флагом.
Едва все расселись, как дрезина, заурчав громче, тронулась, и навстречу поплыли стены туннеля. И без того неяркий свет станции быстро потускнел, сдавшись нахлынувшей тьме и оставшись за спиной. И только флаг, неподвластный тьме, гордо развевался за кормой.
– Докладывай, – приказал Русаков четким, властным голосом, легко перекрывая шум двигателя.
Димка такой дикцией похвастаться не мог, поэтому обрисовал ситуацию по возможности лаконично, стараясь не вдаваться в несущественные детали. Рассказал о найденных останках в квартире на поверхности, о столкновении с клыканами, а самое главное – о вязальщике. Комиссар слушал внимательно, не перебивал, а когда Димка закончил, одобрительно хлопнул его по плечу, резюмируя:
– Молодцы, товарищи искатели, оправдали репутацию. Останки наших товарищей найдем и предадим погребению, негоже так бросать. А тварь эту выжжем, не беспокойся, и не с такими справлялись. Ладно, отдыхайте.
Димка с облегчением вздохнул, лишь сейчас ощутив, насколько же он вымотался после ночной вылазки. Жаль только, что подремать не выйдет – до Павелецкой доберутся быстро. Да и тревога, растущая в душе с каждым проглоченным дрезиной метром, тоже не позволит полностью сомкнуть глаз.
Сейчас его больше беспокоила не тьма, клубившаяся вокруг несущегося транспорта, а тьма, вздымавшаяся внутри, захватывавшая душу. Что-то подступало, все ближе и ближе… Что-то темное. Он почувствовал, что ему тяжело дышать. Знакомое и жуткое ощущение, испытанное когда-то вблизи Боровицкой при нападении Охотника, вернулось с новой силой, подступая мутной волной, грозящей захлестнуть рассудок. Димка судорожно стиснул оружие, стараясь волевым усилием стряхнуть наваждение, перебить подступающую ломку…
И все-таки соскользнул в иную реальность – провалился как в бездонную пропасть, где его ждала лишь боль воспоминаний.
«Только не это», – мелькнула тоскливая мысль при виде уже знакомой картины.
Картины, от которой сердце будто покрылось коркой льда, спасая разум и чувства от уже когда-то пережитой душевной боли.
Он находился в той самой квартире недалеко от Третьяковской, где закончилась его прежняя жизнь и началась новая. В центре комнаты, медленно, словно нехотя, занимался пламенем погребальный костер, бросая отсветы колеблющегося пламени на стены вокруг. Тела Олега-Натуралиста и Анюты бережно уложены на разбитую пулями тахту, рука к руке. Лицо Анюты казалось умиротворенным, живым, словно она спала после тяжелой, но честной, сполна выполненной работы. Голову Олега пришлось закрыть капюшоном куртки, чтобы скрыть ужасный след от пули снайпера, разбившей череп. Тахту щедро обложили всем, что попалось под руку и могло гореть. В поисках топлива пришлось часа два шарить по соседним квартирам – разбитые шкафы, обломки коек и диванов, куски столов, полки и карнизы. Этажом выше даже нашли в одной из квартир спекшиеся от непогоды в трухлявую массу кипы книг и газет. Они и пошли на растопку.
Сквозь рамы с торчащими осколками стекол в комнату вливался свежий воздух, а за окном дышала серая предрассветная тьма, издавая едва слышные звуки звериных шагов, далекий вой, хлопот крыльев. Мир за окном жил своей жизнью, ему не было дела до чужих мертвецов, да и мертвым все равно, что с ними станет после гибели. Но ритуалы существуют для живых. Именно им важно, как проводить в последний путь своих мертвецов, именно в их памяти навсегда останется то, что будет сделано для покинувших этот мир. Поэтому старших «санитаров» решили сжечь, чтобы их тела не достались зверью.
Огонь заберет плоть, сохранив в душах последователей светлую память.
И печаль.
Анюта… Димка знал ее не больше суток, а прощался с ней, как со старшей сестрой, которой у него никогда не было. Доброй, все понимающей, замечательной. Олега он знал намного дольше, но только за последние часы этот человек стал ему старшим братом. А до этого он, как последний глупец, относился к нему враждебно, даже ненавидел, виня в своих бедах… Но тогда он просто не знал всей правды. А теперь он потерял их обоих.
И не только он.
– Больше мы ничего не сможем для них сделать, – тихо обронила Наташа.
Димка кивнул. Он стоял рядом с девушкой, обнимая ее за плечи и мысленно прощаясь со старшими товарищами. Теми, кто привел их к началу нового пути, но не смог пойти с ними дальше. Он и Наташа думали каждый о своем и одновременно – об одном и том же. Он знал, что произойдет дальше, потому что все это уже было, и все повторялось в точности. Даже понимая это, он не мог ничего изменить, не он владел этим сном – сон владел им, твердой рукой вел по картине прошлого.
Но все ощущения удивительно яркие, настоящие.
После боя с Панкратовым на истерзанном теле ныли раны. Огнем горела правая щека, кровь на которой запеклась набухшей липкой коростой. Кровью Анюты он прошел крещение, получил ее посмертный дар и стал измененным . Мудростью Олега он принял этот дар душой, хотя и сопротивлялся поначалу, ведь неизвестность всегда страшит. А теперь оба наставника лежали среди обломков мебели, сгорая в очищающем огне. Как в избитой сказке, эти двое любили друг друга и умерли в один день от пуль ганзейского снайпера.
Огонь, поначалу неохотно принявший богатое подношение, теперь разгорался все сильнее, со всех сторон охватывая тахту жаркими объятиями, взметая языки пламени почти до потолка. Повалил тяжелый удушливый дым. Жар ощутимой волной ударил в лица. Димка знал, что через несколько минут, забрав все трофейное оружие, предусмотрительно собранное в коридоре, им придется уйти. А пока на его плече – лишь ремень привычного «Бизона».
Он повернулся, вглядываясь в осунувшееся лицо Наташи. Ее глаза влажно блестели, но настоящих слез не было. «Санитары» не плачут по своим умершим. Никто из них не уходит навсегда. И Димка все еще ощущал их присутствие рядом – доброжелательность Анюты, миролюбие Олега… И тех, кто погиб еще до них, – молчаливый Испанец, юный и простодушный Игорь, старик Остапыч, безымянные близнецы…
– Пора, – казалось, это сказал не Димка, а кто-то вместо него, глухо, как сквозь вату. Но все так и было. Он видел сон, который уже не изменить. И, как и раньше, ему не хотелось видеть, как пламя пожирает тела близких людей, превращая их в обугленные скелеты.
Наташа кивнула, бросила прощальный взгляд на чадящее пламя, в котором почти полностью скрылись тела товарищей, и вышла в коридор. Димка тоже начал поворачиваться, вернее, не он сам, а его тело начало поворачиваться, следуя уже запечатленным в прошлом событиям, но тут что-то пошло не так.
Пламя в центре огромного костра вдруг заволновалось, расступаясь, словно внутри заворочалось что-то живое. Выкатились горящие головешки, рассыпая искры по дымившему ламинату. Димка вздрогнул, попытался остановить собственное движение. Не тут-то было: прошлое владело им целиком и полностью, и комната продолжала уходить из поля зрения с каждым сантиметром поворота тела и головы. И все же он успел увидеть. Увидеть, как прямо в пламени приподнялась и села человеческая фигура… На какой-то миг ему показалось, что это Анюта, и они сжигали ее заживо, хотя не было никаких сомнений в ее гибели. Но сквозь колеблющееся полотнище, сотканное языками огня, он разглядел лицо девушки, с которой никогда раньше не встречался. Ее волосы вспыхивали, скручиваясь на черепе, правый висок и скула страшно обгорели, но левая сторона еще была не тронута огнем, и именно из-за этого контраста лицо казалось чудовищной маской жизни и смерти.
– Помоги… – донесся сквозь пламя призрачный шепот, бьющий болью и отчаянием. – Не оставляй меня здесь… Не уходи без меня… Не уходи!!!
Он продолжал поворачиваться, не в силах ничего изменить, и охваченная уже самым настоящим пожаром комната ушла из поля зрения. Он сделал шаг в коридор, вслед за Наташей…
И тут Димка услышал голос, который не мог не узнать. Голос человека, которого он до сих пор ненавидел всей душой, человека, который должен был отправиться к праотцам после смертельного удара шилоклюва.
Но сейчас все шло не так, как должно.
– Ты уверен, что действительно изменился, парень? – Голос Панкратова звучал бесстрастно и глухо, словно с трудом преодолевая грань между мирами живых и мертвых. – Но сделал ли ты хоть что-то, стоящее всех жертв? Хватит плыть по течению, слабак!
И эта паскуда смеет давать ему советы, как жить дальше?!
Беззвучно закричав лишь в собственном сознании, Димка с яростным отчаянием рванулся назад. Реальность сна от запредельного усилия словно треснула по швам. Перед глазами на миг потемнело, вены на лбу и висках вздулись. И он все-таки обернулся, вскидывая неподъемный «Бизон» с усилиями, рвущими руки от дикого напряжения. В лицо ударил обжигающий жар, но он его не почувствовал, высматривая ненавистную цель.
И увидел – там, возле окна, сквозь языки пламени бушующего пожара проступил знакомый силуэт врага.
Не раздумывая ни мгновенья, Димка ударил по нему длинной трескучей очередью, вгоняя в пламя и тьму горячий свинец…

Глава 6
Незнакомец

– Погоди-ка.
Пожилой следопыт бесцеремонно отодвинул Хомута плечом. Повозившись с застежками маски, сорвал ее с лица незнакомца. Тот уже не хрипел, успел потерять сознание. И даже, казалось, не дышал.
– Не показалось, – задумчиво обронил Оспа, нащупав пальцами шейную артерию. Он почувствовал слабый, нитевидный пульс. – Где-то я его определенно раньше видел…
– И что с того? – Хомут недовольно скривился. – Хочешь сфоткать на память?
– Убери нож. Раз выжил, значит, и мы его судьбу решать не вправе.
– Да иди ты со своей философией, старый! Ты, что ли, на себе его потащишь? Лично я не собираюсь надрываться – ребра болят, спасу нет! Да ты посмотри, какой он здоровый, этот мужик! По снегу, да на своем горбу? Ты вообще это как себе представляешь? Да ну нах!
– Тише, тише, Хомут, – негромко осадил Оспа, нахмурившись. – Чего раскричался, на себя не похож. Правила поверхности забыл?
– Ты мне мозги не пудри! – Хомут тоже сбавил громкость, но в глазах его плескалась злость и несогласие с решением старшого. – Лишний груз – лишний шанс здесь сдохнуть.
– Сейчас ты не спасешь его, а в следующий раз и тебе никто не придет на помощь, – терпеливо напомнил Оспа, вслушиваясь в окружающую тьму.
– А… сердце у вичухи вырезать будем? – поинтересовался Кирпич, тоже с любопытством присматриваясь к незнакомцу. – Или ну ее, эту гадость… Лучше человека спасти, да?
Оспа и Хомут, разгоряченные несвоевременной перепалкой, одновременно уставились на подростка.
– А и правда, – кивнул Оспа, усмехнувшись в густые усы. – Чуть не забыли, зачем охоту на эту уродину устроили. Займись-ка, Хомут.
– Ну, кто бы сомневался! Больше ведь некому руки марать, только мне. Ловко ты стрелки умеешь переводить…
– Самое подходящее дело для твоей обновки, и заткнись уже, наконец. Про вой в подъезде, надеюсь, еще не забыл? Да и второй летун может в любой момент вернуться… Не накаркать бы. Нужно убираться из этого проклятого дома!
– Вот и нечего в альтруиста играть!
Тем не менее подстегнутый напоминанием Хомут принялся за дело – трофейный нож с противным хрустом вонзился в еще теплую плоть вичухи, вспарывая брюхо ближе к грудине. Из страшной раны выступила вязкая, быстро густеющая на морозном воздухе кровь. А уж запашок от влажных кишок пошел такой, что непривычного к подобным процедурам Кирпича аж перекосило. Давясь вчерашним ужином, он торопливо зажал нос рукавом и отступил на пару шагов.
Спохватившись, Оспа погасил фонарь. Из-за садившихся батареек тот и так уже еле светил, а все, что было нужно увидеть, уже увидели. Остальное можно сделать и в лунных отблесках, сочившихся в окна. Как назло, в этот момент потемнело еще больше – небо затягивалось тучами.
– Так, пацан, помогай, – позвал Оспа, переключая внимание парнишки на себя и подхватывая за левое плечо «подарок». – Бери справа, тащим.
– А что такое «альтруист»? – неугомонный на вопросы Кирпич не преминул зацепиться за незнакомое словечко, подступая к человеку в гнезде.
– Вот спасешь кого-нибудь просто так, не за личный интерес, и будешь альтруистом. То бишь недальновидным идиотом, как считает Хомут. Раз-два, взяли!
В четыре руки стащили человека на пол, затем старшой вышел на минутку из комнаты и вернулся с древними санками. Деревянный верх сгнил, но недобитая взрывом дверка от шкафа, которую оторвали от старой рухляди тут же, в комнате, вполне сгодилась на замену. Ее наскоро прикрутили к алюминиевой раме веревкой, извлеченной из рюкзака Оспы. Еще один кусок веревки прикрутили к передку, чтобы было за что тянуть. Работа, хоть и простая, заставила лопоухого Кирпича разогреться; от усердия он даже язык высунул, помогая Оспе закручивать узлы.
– Клево! – Пацан поправил вечно сползавшую на затылок ветхую шерстяную шапку, разогнулся, любуясь своей работой. – Старшой, а откуда ты знал-то, что санки найдешь?
– Национальная особенность, – с грустью улыбнулся Оспа, – любил наш народ на балконах всякое барахло хранить… Все, хорош базарить! Хомут, ты там закончил?
– Как видишь, – Хомут уже запихнул кровоточащее сердце твари в наполненную спиртом банку, заботливо приготовленную заранее, еще на станции. Обмотав ее шарфом, чтобы случайно не разбилась, спрятал в свой рюкзак. Затем тщательно вытер руки припасенной тряпкой и швырнул ее в угол. Запах свежей крови всегда привлекает опасность. Впрочем, с этим раненым… Его, как руки, не вытрешь, смердеть будет всю дорогу, привлекая всякую хищную дрянь.
– Ребра-то как? – озабоченно поинтересовался Оспа.
– За меня не переживай, сачковать не собираюсь.
– Тогда уходим. Вниз я «гостя» сам стащу, а ты прикрывай.
Кряхтя, при помощи Хомута и мало́го, старшой взвалил раненого на спину.
Спуск занял минут десять. Как ни торопись, а по лестничным пролетам крутиться с тяжелой ношей непросто, дважды пришлось останавливаться, чтобы передохнуть и прислушаться к окружающим звукам. Тревога мочалила нервы. Оспа уже почти жалел, что не послушал Хомута, который по-прежнему придерживался мнения, что лучший выход – прикончить бедолагу и забрать его шмотки. Пот по лицу бежал ручьем, дыхалка сипела, как проколотая автомобильная камера. Черт, давно пора бросать баловство с куревом. Сам ведь при обучении всех своих стажеров первым делом отваживал курить, а как возвращался, снова тайком смолил. Угораздило же Хомута так не вовремя плюху от вичухи заработать. И не притворяется ведь, засранец – когда думает, что никто не видит, все лицо от боли перекашивает.
Наконец выбрались наружу.
Пока спутники укладывали мужика на санки, закрепляя все той же веревкой, запас которой в рюкзаке Оспы казался неисчерпаемым, старшой постарался отдышаться. Погода успела измениться к худшему. Плотные тучи затянули серп молодой луны, нагнав вязкий, удушливый мрак, утопивший очертания окружающих зданий в своей бездонной утробе. Еще и снег зарядил с небес, вихрясь в резких воздушных порывах. Не будь так холодно, и не пробирай чертов ветер до костей сквозь старую одежку, это даже к лучшему – твари тоже не любят прогулок в такую пору. Да и рассвет теперь не застанет врасплох, раз небо укутано ненастным одеялом. Озоновый слой нынче совсем не тот, что раньше, весь в дырах и прорехах, как ветхое одеяло, проеденное прожорливыми крысами, и одна такая здоровенная дырень, похоже, теперь навечно зависла как раз над Москвой. Так что днем при всем желании особо не разгуляешься, жесткое излучение в гроб вгонит. Проверено опытом – тех, кто откинул копыта, наплевав на меры предосторожности. Не любит дураков поверхность, ох, не любит…
– Ну, тронулись, – собравшись с силами, бросил Оспа.
Проклятый дом, подаривший им незабываемые минуты паники из-за потустороннего воя в подъезде, вскоре остался далеко позади. И все же расслабляться Оспа не собирался – опасность на поверхности подстерегает на каждом шагу, зазеваешься – и достанешься какой-нибудь твари на обед.
Хомут двигался впереди, прокладывая маршрут по проторенным тропкам. Среди городских руин он ориентировался не хуже старшого, немало хаживал по району. До Новокузнецкой оставалось чуть больше километра, доберутся быстро. Оспа замыкал отряд, двигаясь за санками и приглядывая за грузом. Руки незнакомцу на груди тоже связали, чтобы не болтались: так, конечно, сталкер больше походил на покойника, готового к погребению, но ничего, целее будет. Ну а ноги волочились за санками. Хорошие, кстати, у перца ботиночки, Оспа и сам бы не отказался поносить. Кирпич, как самый молодой и неопытный, занимался работой, не требующей квалификации – пыхтя, как паровоз, тащил санки с телом. Ну, хоть это по силам тощему подростку, не способному похвалиться приличной мышечной массой.
«А откуда ее брать, эту массу? – невесело думал Оспа, как заведенный переставляя ноги. – Жратва ни к черту. Многие живут впроголодь: недаром молодые рвутся в следопыты, эта работа хоть как-то обеспечивает заработком. Хотя риск не вернуться обратно, конечно, серьезный. С другой стороны, и в метро опасностей хватает. Как ни выставляй посты, а все равно какие-нибудь твари просачиваются. Как говорится, редко, да метко. Неделю назад целую семью кто-то загрыз ночью в палатке – никто ничего не видел и не слышал, а наутро – обескровленные трупы.
Опять же, с заброшенной Третьяковской-Северной тоже постоянно веет нешуточной угрозой, взвинчивая людей – мутанты покоя не дают, все пытаются прорваться сквозь решетку, перегораживающую проход. Охране все чаще приходиться отгонять оружейным огнем. Так твари затихнут на какое-то время, а потом опять прут. Жрать, видимо, совсем нечего. А так хоть своих сожрут, самых неудачливых, кого пули порешат. По-хорошему – зачистить бы эту станцию, собраться с силами, взять всех, кто способен носить оружие и умеет с ним обращаться, а таких среди братков немало, и огненной метлой вымести всю эту нечисть. Да только даже пахану с его авторитетом не просто народ на общее дело поднять, мало кто желает своей шкурой рисковать вблизи от Мертвого Перегона, сгубившего уже сотни душ. Привык народ за чужой счет спасаться. К тому же месяц назад что-то там начало еще более нехорошее твориться – сыростью несет и плеск слышен, словно затапливает эту проклятую станцию. Наверняка именно из-за этого морлоки так взбудоражены, под пули их гонит не только голод, но и отчаянье. Да пусть бы уже и затопило к чертовой матери, смыло бы всю эту нечисть. Но как бы тогда и Новокузнецкая не пострадала, опасное это дело – прорыв грунтовых вод в метро.
Мрачные предчувствия не давали покоя старику не только относительно Новокузнецкой. Все сегодня шло не так, как должно. Слишком долго выслеживали вичух, под самое утро застали. Еще и этот «подарок», будь он неладен, серьезно задерживал движение и уменьшал мобильность группы. Оспа и сам понимал, что четвертый – лишний, но бросить незнакомца после затраченных усилий… Да и дурацкие принципы не позволяли. Принципы, из-за которых, как ему хотелось думать, он до сих пор оставался прежним человеком – таким, каким был до Катаклизма: простой миролюбивый столяр с дружной семьей – жена и двое детей, пацану тринадцать, дочке одиннадцать. Было у него хобби – раз в лето обязательно ездил к родственникам в Волгоград, поохотиться в пойме Ахтубы на уток или порыбачить, отдыхая от семейных забот. Такая разрядка нужна любому человеку: какое бы согласие ни царило в семье, повседневный быт заедает мелочами, и этот груз нелишне временами стряхивать, обновляться внутренне.
Это его и спасло. Он как раз возвращался из отпуска, и с Павелецкого вокзала добирался по метро до Новокузнецкой, рядом с которой жил. Всего один перегон, решивший его судьбу, – он уже собирался выходить, когда ЭТО случилось…
Нет, не хотелось ему вспоминать.
Давно все было. И боль потери уже потухла. Осталась лишь тускнеющая память, которая и позволяла ему все еще помнить про такие, казалось, раньше незыблемые понятия, как взаимовыручка, сочувствие, дружба, любовь. Помнить в отличие от многих, кто опустился до звериного выживания, наплевав на все принципы человеческого социума, выработанные веками и позволившие этому социуму развиться до впечатляющих высот… А затем рухнуть на грешную землю, и ниже – в вечный мрак туннелей метро. Этот человек, которого он не позволил Хомуту добить – какой-то осколок из его прошлой жизни. Что-то бродило на задворках памяти, не желая всплывать на поверхность. Ничего, он обязательно вспомнит, надо только добраться до Новокузнецкой, отдохнуть, и память лучше заработает, да и освещение – тоже немаловажно. Надо будет хорошенько к этому типу приглядеться.
Словно читая мысли старшого, Хомут, не останавливаясь, обронил из-за плеча:
– Так где ты его видел, старый? Не вспомнил?
– Топай давай, дома разберемся, – проворчал Оспа, внимательно поглядывая по сторонам, привычно выискиваю угрозу в любой тени возле мертвых зданий или сугробов, мимо которых двигалась его группа. Он не сомневался, что и Хомут непрерывно бдит, недаром его натаскивал, лучший ученик за последние шесть лет. А был обыкновенным бандюком, который спивался на станции и постоянно проигрывался в пух и прах в карты, а если что не так, сразу ввязывался в поножовщину. Вот что значит вовремя заметить и направить силы человека в нужное русло, на благое дело. Хомут и сам понимал, что пропадает от безнадежной жизни, именно поэтому легко пошел на контакт и согласился в ученики… Да и задолжал тогда здорово серьезным людям. А потом набрали хабара, вернул долги, с картами и выпивкой завязал. Теперь сам помогает натаскивать Оспе лопоухих щенков. Вот таких, как этот Кирпич.
– Да мы же из-за твоего склероза надрываемся, – язвительно напомнил Хомут. – Может, еще до войны его знал, а?
– Может. Лет прошло немало, многое забылось.
– А если ты его просто видел раз в жизни, а чела на самом деле не знаешь?
– И такое может быть.
– Так зачем мы тогда его тащим?
– Слушай, Хомут, ты за нож беспокоишься? Отдавать не хочешь, если человек выживет? Не переживай, я замолвлю за тебя словечко. Не жадничай, у меня вон не куртка, а тряпье, мерзну, как старый пес в прохудившейся будке, и то не жалуюсь.
Хомут оглянулся и вполне буднично напомнил:
– Еще не поздно по горлу чиркнуть и все поделить.
Заметив, что Кирпич вконец запыхался, Оспа дал знак мальцу притормозить, и процессия с санками замерла.
– Сучара ты беспонтовая, лишь бы человека сгубить, ничего святого за душой нет! – без особой злости проговорил Оспа, поправляя ремень «Сайги» на плече.
Такие разговоры промеж ним и учеником, а теперь – проверенным напарником, случались часто, поэтому старик давно привык не реагировать сердцем. Хомут хоть и зол на весь мир, уж таким уродился, а дело свое знает и исполняет исправно. И никогда еще не подводил, несмотря на всякие разные разговоры.
– Старый, я как-нибудь без нотаций обойдусь, веришь?
– А что такое «нотации»? – Кирпич вытер взмокшее лицо шапкой, снова напялил ее на макушку и навострил уши, ожидая ответа. Но Хомут уже двинулся дальше, и Оспа, заметив это, негромко подстегнул:
– Шевели палками, малой, все вопросы потом.
– Ну да, всем можно, но только не мне… – с обидой проворчал пацан, двинувшись вслед за Хомутом, который уже сворачивал на очередном перекрестке.
– А у тебя еще молоко на губах не обсохло, чтобы старшим перечить. – Оспа снова пристроился в кильватер, мучительно пытаясь вспомнить, где же все-таки видел этого человека, принесенного вичухой в их веселую компанию. Неужто Хомут прав, и он просто обознался?
– А что такое «молоко»? Слышал уже не раз, а никто толком не объяснит. И почему именно на губах? Мазь какая-то, что ли?
Хомут рассмеялся хрипло, с каким-то нервным надрывом, но объяснять ничего не стал. Оспе тоже вопросы о прошлом порядком надоели.
– Поговори еще, леща по роже схлопочешь! Тьфу, и не спрашивай, что такое «лещ»!!!
– Одни ржут, другие командуют, объяснений не дождешься, – хмуро обронил пацан, продолжая изо всех силенок тянуть санки.

Довольно долго двигались молча, изредка останавливаясь для коротких передышек и осмотра местности. Несколько перекрестков, сменив Кирпича, Оспа протащил санки сам, затем малому пришлось потрудиться снова.
Вид мертвого города всегда навевал на старого следопыта глухую тоску, и все-таки без поверхности он не мог. Не мог, как эти кроты, зарывшиеся в метро, постоянно сидеть под землей: там ему было еще хуже, а здесь, на поверхности – лишний глоток свежего воздуха возвращал к жизни, придавал былых сил. Настоящий мир сталкера по-прежнему оставался здесь, а не внизу. Пусть другие теперь считают тот ад в туннелях родным домом, но только не он. И когда наступит время умирать – он постарается оказаться под небом. Это Оспа, хоть и не торопился на тот свет, для себя решил давно и твердо.
Протопав по Большой Ордынке мимо пятиэтажки, на угловой вывеске которой еще угадывались буквы «О…ба…к», Хомут уверенно двинулся к проходу в решетчатой ограде, окантованному кирпичными столбами. Проход вел на территорию бывшей школы – когда-то довольно красивого, а нынче, как и большинство окружающих – обшарпанного, полуразрушенного здания. По дорогам, конечно, топать удобнее, и опасность меньше, но квартал большой, огибать долго, а если напрямую, то до Новокузнецкой уже оставалось совсем недалеко.
Но едва собрался свернуть, как снова возникла заминка.
– Глянь-ка, Оспа, следы. Свеженькие.
Почуяв в голосе напарника тревогу, Оспа придержал за локоть Кирпича и спешно обогнул санки. Снег и в самом деле пятнали отпечатки, оставленные множеством мелких лап. Деги. Стайка из пяти-шести особей. Зверьки шустрые и обманчиво мирные, но весьма коварные своими повадками. Судя по тому, что усиливающийся снегопад следы засыпать не успел, они и в самом деле были совсем свежие. Следы пересекали улицу, уходили за ограду и тянулись по двору к зданию школы, теряясь из виду где-то за левым углом.
– Как бы нам не влипнуть, – задумчиво обронил следопыт. Он подумал, что стоит дать небольшой крюк, обойти квартал по другому маршруту. Но времени уже нет, и так задержались. И решил иначе: – Обогнем школу справа. Смотрите в оба.
– Мелкие какие-то, – Кирпич недоуменно вздернул брови, разглядывая следы вместе со спутниками, – чего в них страшного-то?
– Ты совсем олух, или только наполовину? – укоризненно покачал головой старшой. – Все наставления пропустил?
Оспа вздохнул, продолжая пристально смотреть во двор и думая о том, что пацана еще учить и учить. А он сам хоть еще и крепок, да силы ведь уже не те. Сколько этих гавриков подготовил в сталкеры за прошедшие годы… Многие ученики до сих пор живы, и науку его, старого, вспоминают с благодарностью, а многих уже и нет – или поверхность клятая схарчила, или в междоусобицах с жизнью расстались. Люди ведь все никак не успокоятся, им всегда есть что делить, даже когда ничего уже не осталось. Не хотелось бы пережить этого пацана. Чисто по справедливости. Есть в нем что-то хорошее, пусть и наивное. На Новокузнецкой вырос, среди отребья, бандюг и отморозков всех мастей, как умудрился таким бесхитростным и незлобивым остаться – загадка. Наверное, его душа просто с самого рождения чище, чем у других. Старик верил и в жизнь после смерти, и в реинкарнацию. Верил, что люди со светлой душой появляются не просто так, а после великих страданий в прошлых воплощениях. Вот и этого пацана никакие невзгоды и лишения не смогли испортить. Хорошо он его еще вовремя приметил, взял под свое крыло, иначе бы уже затравили – шакалов в человеческом обличье в метро хватает, и не только на Новокузнецкой.
Кирпич с озадаченным видом потянулся почесать затылок, но веревка саней, которую он держал в руке, натянулась, и пальцы замерли лишь возле плеча. Он опустил руку и смущенно хмыкнул:
– Да у меня от холода уже мозги замерзли. Правда, не помню. А что с этими следами не так?
– А у тебя вообще были эти мозги? – пренебрежительно бросил Хомут. – Может, и замерзать там нечему? Дегустаторы, чучундра ты косолапая, сами по себе не бегают. У них есть хозяин.
– А, вспомнил, эти, как их там…
Кирпич осекся – неожиданно над головой где-то в небе что-то оглушительно захлопало.
Старшие следопыты, не раздумывая, бросились врассыпную, стараясь разделиться и тем самым осложнить охоту пикирующему хищнику – размах крыльев не позволял тому приближаться к стенам близко без риска переломать кости. Оспа, знавший все укрытия в округе и профессионально примечавший по пути любую возможность спрятаться от любой напасти, развернулся и рванул наискось через улицу к приземистой двухэтажке. С разбегу влетев в давно выломанную дверь входа, он резко обернулся, уже спиной почувствовав что-то неладное. Черт! Старика даже в жар бросило от осознания собственной промашки – промашки наставника. Пацан так и стоял возле санок. От испуга он просто впал в столбняк.
– Падай! – отчаянно заорал Оспа во весь голос. – Мордой в снег, бестолочь!
Рухнув правым коленом на голый бетон, уже отчетливо понимая, что Кирпич обречен, и ничего уже нельзя сделать, Оспа вскинул «Сайгу». И открыл огонь в стремительно несущуюся с неба огромную крылатую тень. Неудобный угол обстрела, ночь, мельтешащие в воздухе снежинки, и считанные секунды, чтобы поразить падающую цель…
Он так и не узнал, попал, или нет.
Подъезд оказался жилым, он слишком поздно это почувствовал. Бесшумно вынырнув из темноты за спиной, когтистая рука с длинными узловатыми пальцами потянулась к его голове. Ощутив опасность лишь в последний момент, Оспа отшатнулся и выстрелил из «Сайги» в упор – в надвигающуюся тень с горящими глазами.

Хомут поступил проще – «рыбкой» нырнул во двор школы за решетку ограждения.
Отплевываясь, перекатился на спину. На боль, полоснувшую голову, он не обратил внимания – на что-то напоролся под снегом, но не до того сейчас. Он тоже понял, что пацану хана. С новичками такое иногда бывает – вместо того, чтобы бежать, человек замирает на месте, обрекая себя на гибель. Когда-то, еще в начале своего обучения, Хомут и сам пережил нечто подобное, и прекрасно помнил, как злился на себя после: на это тупое бессилие, которое охватывает с головы до ног, на дурацкую беспомощность. Теперь это случилось с Кирпичом.
Как только старшой заскочил в подъезд здания через улицу и принялся палить в хмурое небо, Хомут тоже вскинул автомат, целясь в пикирующую тень, но так и не выстрелил. Его глаза расширились от ужаса, а дыхание перехватило – не от того, что он вдруг увидел на крыше двухэтажки, где укрылся старик, нет… Он вдруг не смог дышать. Все тело парализовало какой-то чужой хищной силой, мутным облаком растекшейся по улице. А огромный бесформенный горб на крыше, до этого лежавший неподвижно, вдруг словно взорвался. Ошметки снега потели во все стороны. Какое-то невероятно огромное, массивное, но быстрое существо, никогда не виданное Хомутом раньше, с оглушительным скрежетом ломая кровлю, рванулось к краю крыши. Могучие лапы, длиннее фонарного столба, рядом с которым скрючился Хомут, метнулись к несущейся вичухе через всю улицу, перекрыв ее, словно парочка чудовищных шлагбаумов…
И сцапали крылатую тварь на лету, как паук муху.
Вичуха заверещала, забила крыльями, хлестко защелкала клювом, пытаясь вырваться. Челюсти гиганта с хрустом сомкнулись, и вопли крылатой оборвались. Грохот тяжелых шагов по крыше, глухой удар где-то по ту сторону здания – ловец спрыгнул на землю. Мерно удаляющийся грузный топот…
И только когда в глазах уже начало темнеть от недостатка кислорода, невидимая хватка твари отпустила. Захрипев, Хомут кое-как поднялся на ноги. Кирпич так и торчал столбом посреди улицы, с мертвенно-белым лицом. Пошатываясь, совершенно обессиленный ментальной атакой монстра, Хомут двинулся к воротам, одной рукой цепляясь за прутья ограды, а второй волоча за ремень автомат. По лбу из глубокой ссадины текла кровь, острая боль впивалась в бок при каждом шаге – полное ощущение того, что на этот раз он ребра доломал.
Добравшись до Кирпича, Хомут встряхнул его за плечо:
– Проснись, красавица, тебя уже поимели…
Пацан от его толчка мягко осел, растянувшись на снегу.
Хомут выругался, сообразив, что тот застыл вовсе не от нападения вичухи, а от воздействия этого хреномамонта на крыше. Кое-как согнувшись, пришлось отвесить пацану пару хлестких пощечин – тех самых «лещей», которых пообещал ему старик. Ну вот, вроде зашевелился…
Следопыт бросил злобный взгляд на привязанное к санкам тело незнакомца и спотыкающимся шагом побрел к подъезду двухэтажки, где пропал Оспа. Силы постепенно возвращались. «Старшой, поди, тоже валяется парализованный, и хорошо еще, если не задохнулся, – подумал Хомут, – такое испытание не каждый выдержит». О том, что это за тварь такая сидела на крыше, можно и позже подумать – монстр наверняка распугал всю живность в округе, и пока тихо, нужно как можно скорее уносить ноги.
– Не… подходи…
Донесшийся из темноты голос старшого остановил Хомута, едва он сунулся в подъезд. И голос его звучал жутко – хрипящий, прерывающийся от невыносимой боли. После многих лет на поверхности, привыкший к опасностям, Хомут редко терял самообладание. Но сейчас запаниковал, сразу сообразив, что со стариком, которого он по-своему любил, хотя никому бы в этом не признался, хоть ножом режь, случилось что-то непоправимое. Фонарь был только у старшого, поэтому следопыт торопливо чиркнул выхваченной из кармана зажигалкой, и холодея, уставился на высвеченную дрожащим огоньком картину. Занесенный в подъезд снег вокруг Оспы густо почернел от крови. Сам он лежал на спине, с изувеченным до неузнаваемости лицом – сырой кусок мяса без глаз, с вывернутыми костями скул и разорванными щеками. Как-то даже дико в этом месиве смотрелись уцелевшие подбородок и губы, на которых вздувались кровавые пузыри. Хомут сперва попятился от увиденной картины, затем спохватился, бросился к старику, растерянно рухнул рядом на колени, не зная, что делать.
– Как же так, старшой… Как же так, Иваныч…
И только сейчас, с пугающе близкого расстояния, следопыт разглядел того, кто был причиной таких увечий. Тело упыря ничком валялось рядом с Оспой, подрагивая в агонии. Голова вывернута набок, взгляд желтых тускнеющих глаз злобно следил за человеком. Из разорванного картечью горла вытекала вязкая жидкость. Так вот от кого столько крови…
– Гранату… дай… – с трудом прохрипел-пробулькал Оспа из последних сил.
Хомут медлил, не спеша выполнять последнюю просьбу, но понимал, что после таких ран на этом свете долго не задерживаются. Решившись, яростно выругался, достал из кармана единственную оставшуюся гранату. Сорвал кольцо, всунул «лимонку» в ладонь старика, заставил обхватить пальцами ребристое тело и прижать спусковым рычагом к груди.
– Я вспомнил, Витя, кто он такой… – прохрипел Оспа. – Не делай ему… ничего… А теперь уходи…
Прихватив карабин старшого, Хомут как ошпаренный выскочил из подъезда и метнулся в сторону, под защиту стены. В подъезде коротко грохнуло, хлестнуло осколками. И все стихло.
Не оглядываясь, Хомут направился к санкам с незнакомцем, зло вскинул автомат:
– Из-за тебя, сука, только неприятности…
Он даже не понял, откуда вывернулся Кирпич. Прыгнул к следопыту, повис на руках. Хомут заорал от резкой боли, прострелившей ребра, попробовал вырваться, но пацан вцепился в автомат, как клещ.
– Не смей! – яростно выкрикнул мальчишка, в этот момент ничем не напоминая прежнего наивного лопоухого щенка. – Оспа оставил ему жизнь! Не смей менять его волю!
Хомут резко ударил его коленом в живот, отбросил от себя. В руке как-то сам собой оказался трофейный нож, играя в пальцах смертоносными бликами. Ярость и обида за нелепую гибель наставника, душившие следопыта, требовали выхода.
– Не хочешь тащить – проваливай… я сам его дотащу, ради Оспы, – через боль выдавил Кирпич, скорчившись на снегу.
Хомут криво усмехнулся и шагнул ближе. Но передумал, совладал-таки с яростью:
– Ладно. Посмотрим, как ты его допрешь. Лично я руки марать не собираюсь.

Глава 7
В пути

Наташа позволила себе лишь десятиминутный перерыв, а глаза уже предательски слипались.
По опыту знала: самое трудное еще впереди – перед самым концом смены, вот уж когда станет совсем невыносимо. До этого надо успеть разложить операционные инструменты, прогладить салфетки, наделать ватных тампонов, помыть полы… Голова шла кругом. На самом деле дежурила она не одна, но старшая медсестра Галина, пользуясь своим положением, позволяла себе отлучаться по личным делам чаще, чем следовало. Естественно – перекладывая большую часть работы на стажерку.
Вздохнув, девушка встряхнула головой и рассеянно оглядела ординаторскую – комнатушку, где медсестры хранили медикаменты и перевязочные материалы. Пахло йодом, хлоркой и влажным бельем. Перевязочного материала, несмотря на зажиточность Ганзы, в госпитале всегда не хватало. Вооруженные стычки между разными группировками, бытовые ссоры, производственные травмы, жуткие ранения на поверхности от клыков и когтей населивших мир наверху тварей… Пострадавших везли едва ли не со всего Великого Кольца – госпиталь на Таганской славился своими специалистами. Считалось нормальной практикой, что за отдельную плату, или по особым договоренностям о взаимопомощи, пациентов доставляли со смежных станций других карликовых государств. Неудивительно, что постоянно приходилось перестирывать заскорузлые от крови бинты и стерилизовать инструменты.
Она жила так уже почти два месяца, а казалось – вечность. Ей и раньше, на Бауманке, доводилось помогать на дежурствах старенькому доктору Брамцу, но тот жалел девчонку и часто полуночничал самостоятельно. Здесь таких поблажек не было. Пришлось быстро взрослеть. Днем учеба, вечером или ночью – дежурство. Она уже умело накладывала повязки и шины, делала уколы под присмотром старших медсестер…
Горькая усмешка тронула губы девушки. Обычно на станции, да и в госпитале, столько людей вокруг, но так одиноко, когда Димки нет рядом, словно больше никого, кроме него, и не существует. На Бауманке было гораздо лучше. Привычное с детства окружение, близкие и родные люди, друзья и просто хорошие приятели, которых знаешь как облупленных. Да и особое положение – все-таки дочь самого Михаила Григорьевича Сотникова, главы Бауманского Альянса, а не обычная девчонка. Но болезнь все перевернула с ног на голову, изменила всю жизнь…
Да, здесь, на Таганской, они теперь принадлежали друг другу… Формально. Им даже выделили свою комнатку в жилом секторе станции – ту самую, которую до них занимал Олег-Натуралист. На самом же деле они целиком и полностью находились во власти Леденцова, главы особого отдела Таганского треугольника. А тот слишком часто усылал Димку с опасными заданиями, для выполнения которых, бывало, требовалось несколько дней – несколько дней, когда она не видела, не ощущала любимого человека. Воздух на избавленной от производств Таганской всегда был чище, чем на родной Бауманской, но из-за подневольного и тягостного положения Наташе часто казалось, что она здесь задыхается. Задыхается от несвободы.
Она знала, что Димка чувствует себя так же. Знала, что и ему без нее несладко. Толком не ешь, не спишь, мысли зациклены на одном и том же… Скорее всего, такие же проблемы были и у других «санитаров», просто им с Димкой не успели об этом рассказать. Чем дольше длилась их разлука, тем болезненнее она становилась. Плата за особые способности, не присущие обычным людям, или естественное следствие этих способностей? И изменить ситуацию пока невозможно. После договора, заключенного с Леденцовым, который взял их обоих под свое покровительство и тем самым избавил от участи подопытных крыс в исследовательских лабораториях Таганки, они слишком сильно зависели от его воли.
Спохватившись, Наташа бросила взгляд на стрелки старенького механического будильника, с тихим вздохом поднялась, вернулась к работе. Но успела только выключить электрокипятильник, как послышался знакомый сухой стук трости по мраморному полу, хлипкая дверь отдернулась, и в проеме появилась круглая, одутловатая физиономия Бориса – ночного сторожа. Молчаливый и замкнутый, он никогда не рассказывал, где лишился ноги. Ковылял на своей культе с таким мрачным и ожесточенным видом, словно всякий раз, отправляясь на смену, бросался в свой последний, но нескончаемый бой – с собственным увечьем.
– Наталья, там это… – Борис засопел. Объяснения молчуну всегда давались тяжело, а простые слова приходилось выталкивать, словно неподъемные булыжники. – Раненному плохо… Галка, курва, видать, укол не сделала… уперлась к хахалю своему… – Он быстро и часто поморгал, щуря вечно слезящиеся глаза – результат слишком долгой жизни без естественного дневного света. – Сделала бы ты укольчик ему… что ли…
– Права не имею, ты же знаешь, – Наташа машинально поправила сползающую косынку – при работе со стерилизатором всегда приходилось прикрывать волосы. Приветливо улыбнулась старику, пряча свою печаль. – Обезболивающее в сейфе, а ключ только у Галины.
– Ну, может так… поможешь… – нерешительно обронил старик, насупив брови.
Наташа озадаченно хмыкнула. После изменения она стала иной, и, как ни старалась действовать осторожно, люди это заметили. Пожалуй, такие моменты в утомительные часы дежурств ей даже нравились, скрашивали тягостность ожидания – моменты, когда она действительно могла облегчить боль и страдания без дефицитных медикаментов, которые доставались далеко не всем, а людям «поважнее». И все бы было терпимо, если бы не одно «но»…
– Сейчас не получится, Борис. – Наташа кивнула на стерилизатор, чтобы замаскировать истинную причину отказа. – Работы много, ты уж извини. Подожди, пока Галина появится…
Но сторож, что-то уловив в ее глазах, изменился в лице, попятился:
– Ты это… ладно… пойду я от греха подальше…
Сторож скрылся за дверью, а девушка, слегка нахмурившись, покачала головой. И это  они уже знают. Пациентам, как правило, нечем заняться, вот и перемывают кости всем, кто попадается на глаза. А чаще всего на глазах, понятное дело, медсестры. Ее помощь, хотя она и старалась действовать аккуратно, не проявляя свои способности явно, все равно не осталась незамеченной. Люди ее любили, но незамеченными не остались и моменты, когда эту помощь она оказать не могла. И случалось это обычно тогда, когда разлука с Димкой затягивалась. Ладно, сперва работа, а беспокойные мысли потом.
Воспользовавшись тряпками-прихватками, чтобы не обжечься о металлические ручки, она откинула крышку стерилизатора, который представлял собой прямоугольную металлическую коробку со вставляющейся внутрь решеткой. Стараясь не подставлять лицо и руки обжигающе горячему пару, вырвавшему из коробки, уже привычным движением переставила решетку на соседний стол, где инструментам после обработки предстояло остыть.
И замерла, глубоко задумавшись.
«Пожалуй, это все же не слишком хорошо, – с нарастающим беспокойством решила Наташа. – Надо бы посоветоваться с Димой, когда вернется». Может быть, Леденцову уже стоит подыскать им новое местожительство, чтобы слухи о ней поутихли… Тут она вспомнила, что о группе искателей, которую возглавлял Димка Сотников, слухи ходили еще краше, и невольно хмыкнула. Впредь надо быть осторожнее. Пока запрет Леденцова все еще сдерживает циничное любопытство исследователей из лаборатории, но все может измениться.
Она собралась вернуться к работе, как вдруг накатило беспокойное ощущение, будто сейчас должно случиться нечто важное. Девушка устремилась к шкафчику, торопливо скинула халат, натянула хэбэшную курточку – несмотря на глубину станции, а может быть, именно поэтому, здесь всегда гуляли зябкие сквозняки, и вне стен госпиталя лучше одеваться потеплее. Застегнув пуговицы, Наташа принялась ждать Леденцова. Он был уже недалеко и быстро приближался, шагая по коридорчику мимо палат, в которые были превращены бывшие служебные помещения Таганской. Легок на помине. В появлении Леденцова ночью не было ничего особенного. Он всегда знал, когда у нее смены, и нередко проверял лично, все ли в порядке. Его люди, естественно, присматривали за госпиталем круглосуточно и всегда держали особиста в курсе событий, но Шрам считал, что и самому проверить не мешает. Чтобы подчиненные нюх не теряли.
Но сегодня явно что-то было не так, иначе ее не потянуло бы переодеться.
– Старшая медсестра здесь, Борис Павлович? – за дверью послышался деловитый, властный голос Шрама. – В ординаторской?
– Нет, господин капитан, не в ординаторской, но здесь где-то мелькала, только что видел, – отозвался сторож и с готовностью предложил: – Поискать?
По губам Наташи скользнула ироничная улыбка. Она не собиралась поправлять Бориса и «сдавать» Галину. Подумаешь, на часик поработала больше нее. Порядок порядком, а жалобы больше навредят ей самой, чем старшей медсестре. Шрам приходит и уходит, а ей с этими людьми еще жить, ни к чему напрашиваться на неприятности.
– Некогда. Скажешь, что я забрал Сотникову по делу. До конца дежурства сама справится или пусть разбудит себе других помощников.
Дверь распахнулась, и вместе с тяжелым запахом больничных палат в наполненное паром помещение шагнул Леденцов – худощавый брюнет в серой ганзейской форме. Обнаружив, что девушка уже ждет его, готовая к выходу, он довольно кивнул, хмурая усмешка натянула пиявки рубцов на худощавом, изуродованном шрамами лице:
– Молодец. Бери медицинскую сумку и дуй за мной. Есть работа.
– Сумка в сейфе, Виктор Викторович, а ключи у старшей медсестры…
Недолго думая, Шрам присел перед металлическим шкафчиком. В руке особиста мелькнул нож, и дверца, сдавшись после секундного нажима, с щелчком распахнулась.
– Бери все, что необходимо. Полагаю, тебя уже натаскали достаточно для самостоятельной работы, вот и проверим, на что ты годишься.
– А куда мы, Виктор Викторович?
– Скоро узнаешь.
– Мне нельзя сейчас… надолго отлучаться. Я должна увидеть Диму.
Шрам кивнул, прекрасно понимая, о чем она недоговаривает.
– Не переживай, его эта поездка тоже касается, перехватим на Павелецкой. Так что шевели своей ладной попкой, у нас мало времени. А ремонт сейфа вычту из жалованья старшей медсестры, в следующий раз не будет шляться, где попало. Впрочем, знаю я, где она шляется, – Шрам усмехнулся. – Вернусь, вздрючу обоих – и Галку, и начальника госпиталя. Нечего служебное время путать с личным.
Пунцовая от смущения, Наташа наспех покидала в сумку бинты, коробки со шприцами и пузырьками с лекарствами, предназначенными для инъекций. Поездка! Шрам увозит ее с Таганской! Происходит действительно что-то важное. Но самое главное, она вскоре встретится с Димой! Это известие девушку сразу приободрило. И куда только девалась накопившаяся после дежурства усталость, она теперь готова была лететь за Леденцовым, словно на крыльях!
Провожаемые озадаченным взглядом сторожа, они покинули госпиталь.
Снаружи к ним присоединились два хорошо вооруженных бойца из личной свиты Шрама – почти новый камуфляж, броники, автоматы, подсумки с боеприпасами и респираторами. В ночной тишине слышались лишь гулкие шаги четырех людей, торопливо пересекающих перрон по коридору вдоль знаменитой на всю Кольцевую своим размахом гостиницы Таганской, которая занимала всю северную часть станции. Среди пилонов был сооружен самый настоящий комплекс, который представлял собой два длинных блока из сотни двухместных и четырехместных кабинок, разделенных по платформе вдоль центра проходом.
Не особенно-то и хотелось, но Наташа чувствовала  многих, кто сейчас занимал комнатушки в гостинце. Возможно, это когда-нибудь придет, и она научится закрываться от нежелательных ощущений, которые вносили лишь тягостную смуту в ум, а пока… Кто-то дрых мертвым сном, кто-то видел кошмары, и люди метались во сне, скрипя койками, а кто-то маялся бессонницей, дожидаясь утра, – ночью по станции свободное перемещение запрещено. А еще она особенно остро ощущала удушливый тяжелый запах немытых тел, давно нестиранного белья, скверной водки и дрянных папирос. Над станцией висело тяжелое, тягостное амбре из несбывшихся желаний, исковерканных людских судеб и беспросветного будущего, которое ожидало их всех.
До момента, когда станция начнет просыпаться, и по рельсам наладится движение, времени еще оставалось прилично, но на путях их уже поджидал рейсовый «трамвай» – дрезина с двумя пассажирскими прицепами, оборудованными широким скамьями вдоль бортов. При виде группы Леденцова двое мужчин на дрезине засуетились, гася папиросы и хватаясь за рычаги, которые приводили технику в движение. А третий, куривший рядом на перроне, на звук шагов обернулся, и Наташа от удивления едва не споткнулась. Невысокий круглолицый крепыш-очкарик оказался Фёдором Кротовым. Челнок по старой дружбе старался навещать Димку с Наташей каждую неделю, бывая на Таганской по торговым делам Бауманского Альянса. И естественно, мало изменился с того момента, когда Наташа видела его последний раз: застиранные до белизны хэбэшная куртка и штаны, под курткой тонкий затасканный свитер, на ногах старые кирзачи. За спиной, как у всякого уважающего себя челнока, набитый походным барахлом рюкзак. Единственное отличие от прежнего Фёдора – к рюкзаку было приторочено не только его привычное ружье «Рысь-К», но и какое-то длинноствольное оружие в брезентовом чехле. Но что он делает здесь и сейчас, когда все нормальные люди, и челноки в том числе, дрыхнут без задних ног, особенно под утро, когда сон наиболее сладок?!
– Федя! – Наташа радостно улыбнулась. – А ты откуда здесь?!
– А ветром принесло, ёханый бабай!
Челнок тоже радостно осклабился и отшвырнул окурок, светлячком унесшийся на пути. Затем шагнул навстречу и широко распахнул руки, собираясь заключить Наташку в дружеские – и весьма прокуренные объятия. Но девушка ловко увернулась, а в следующую секунду между ними непреодолимым барьером вклинился Леденцов, сердито шикнул на Фёдора и бесцеремонно подтолкнул девушку в спину, к прицепу:
– А ну тихо, оба! Нечего на всю станцию орать. И ты, Кротов, шевелись, у меня время не резиновое.
Ничуть не обескураженный, Фёдор лихо перемахнул на пассажирский прицеп и галантно протянул руку Наташе, помогая ей перейти с платформы.
– Федь, так ты случайно здесь, или…
– Тихо, тихо, Наташка, – шепнул на ухо Фёдор. – А то мне начальник голову оторвет, и так еле уговорил взять с собой. Лучше покемарь пока, раз возможность выпала. Мне вон самому ни свет ни заря встать пришлось, я ж еще вечером прибыл, хотел повидаться, да Виктор Викторович перехватил, не позволил, зараза…
– Разговорчики, Кротов, – строго оборвал прекрасно все расслышавший Шрам.
Повинуясь властному жесту особиста, все быстро расселись на скамейках, и дрезина, скрипя, тронулась, плавно набирая ход. Оглядываясь на гаснущие дежурные фонари уплывающей станции, Наташа едва заметно улыбнулась. Скажи ей кто всего два месяца назад, что придется раскатывать ночью по ганзейскому кольцу в сопровождении вооруженной охраны, как важной птице, она бы не поверила. А сама перспектива такого путешествия по мрачным, залитым тьмой туннелям, перепугала бы насмерть. Сейчас же ее волновало только одно – предстоявшая встреча с Димкой, а об опасностях туннеля она думала почти равнодушно. И как здорово, что рядом оказался Фёдор Кротов, старый знакомец еще по Бауманской, можно сказать, родная душа! Теперь и вовсе беспокоиться не о чем. Теперь все будет хорошо, можно не сомневаться.
Возбуждение, навеянное встречей, медленно утекало сквозь стук колес, девушка прислонилась к надежному плечу Фёдора, снова чувствуя подступающую усталость. Тот молча обнял ее, бережно поддерживая, и Наташа прикрыла глаза. Нет никакого смысла всматриваться в струящуюся вокруг тьму, то бледневшую под слабым светом проплывших мимо лампочек, то вновь сгущавшуюся до полной бездонной черноты.
Скоро она увидит Димку вновь, Леденцов не врет – это она чувствовала хорошо. А может быть, вдруг с новой надеждой мелькнула мысль, все гораздо проще, и они не могут быть порознь, потому что любят друг друга, а изменение, произошедшее с ними, тут ни при чем?
Как было бы славно, если это действительно так…

* * *

Треск автоматной очереди смел жуткое наваждение.
Горящая комната канула в небытие, и Димка очнулся на несущейся в полном мраке дрезине, стоя на ногах, с «Бизоном» в руках, из которого он и палил куда-то по ходу движения. В лицо бил набегающий поток затхлого воздуха туннелей, запах пороховых газов тут же сносило за спину.
Едва он успел осознать, что происходит, как последовал страшный удар. Носовая часть дрезины словно налетела на стену, а задний борт по инерции подбросило вверх. Неодолимая сила оторвала подошвы сапог от дощатого настила и швырнула сталкера вперед, словно камень из пращи. «Бизон» полетел в одну сторону, Димка в другую. Все произошло так быстро, что он не успел толком испугаться, а затем его так шваркнуло плечом о стену, что ошеломляющая боль затмила любые ощущения и выбила напрочь все мысли…
Оглушительный нарастающий скрежет привел его в чувство вовремя.
Резко обострилось зрение, как всегда в мгновенье смертельной опасности, темнота стремительно истаяла, отступив под натиском бледных сумеречных красок. Он отчетливо увидел, как сорванный с рельс мотовоз, кувыркаясь и оглушительно гремя рассыпающимся железом, в шлейфе сыпучих искр, летит прямо на него. В последнее мгновение Димка шарахнулся в сторону, вжался в грязный бетон стены. Мотовоз с лязгом рухнул днищем вверх на шпалы туда, где только что лежал искатель. Громкий хлопок – шумно и жадно вспыхнуло пламя. Жар опалил брови и затрещал в волосах. Вскочив, Димка кое-как отбежал на десяток шагов и лишь тогда обернулся, шатаясь от слабости после контузии.
Перевернутый мотовоз горел – щедро выплеснутое из пробитого бака топливо, вспыхнув, взметнулось под самый свод туннеля, яростным полотнищем жара и света пожирая транспорт, верой и правдой прослуживший людям.
Вот теперь боль догнала.
Димка сжал ладонями виски. Голова гудела, как стальной бочонок после хорошего пинка. Пронзительно ныло ушибленное плечо. И все же, превозмогая дурноту, он хотел обернуться, чтобы глянуть – удалось ли еще кому-то спастись. Но туннель перед глазами вдруг завертелся, как колеса дрезины, ноги подкосились. Беспомощно заваливаясь на бок, Димка машинально попытался подставить непослушные, точно деревянные палки, руки, но и они подвели. Гравий ударил в плечо, шершавой теркой врезался в щеку. Уже лежа на боку, он в какой-то прострации смотрел, как мимо мелькнуло поджарое тело. Не добежав несколько метров до дрезины, Карацюпа остервенело залаял, приседая и подпрыгивая на всех четырех лапах, всем своим видом показывая, что готов атаковать неведомую опасность.
Словно отзываясь на лай, дрезина вздрогнула, как живая, заскрипела и лязгнула металлом. Пес, угрожающе ворча, но сразу растеряв уверенность, попятился. Затем и вовсе шмыгнул за спину неподвижно лежавшего искателя, по каким-то своим, собачьим соображениям, выбрав его в качестве защитника. Лай сменил испуганный скулеж.
Живая была, конечно, не дрезина, а то, во что Димка стрелял прямо из своего причудливо переплавленного в реальность кошмара. То, что они сбили на полном ходу. Причина крушения. Со скрежетом приподнявшись под напором чудовищной силы, дрезина опрокинулась на бок. Затем, помедлив секунду, медленно ухнула колесами вниз, промахнувшись мимо рельс и лязгнув по ним днищем. А на открывшемся месте, визгливо ворча и утробно всхлипывая, силилась подняться гигантская туша, будто впитавшая в себя пламя всего разлитого топлива. Сквозь языки чадящей копоти от пожираемой огнем плоти мелькнули смутные очертания огромных лап с узловатыми сочленениями, плоская голова со скошенным лбом, без малейших признаков глазных впадин. Прежде беловатая кожа существа уже по большей части обуглилась до черноты сажи, обнажая кровоточащее мясо.
Димка многое слышал о химерах, кошмарных тварях, обитавших в полуразрушенном здании бывшего Павелецкого вокзала, но впервые видел одно из этих созданий так близко, с расстояния всего десяти шагов. И настолько близкое соседство вгоняло тело в непроизвольную дрожь.
Сознание воспринимало действительность отдельными рывками. Как-то он сумел заставить себя подняться на колени, а в руке невесть откуда взялся пистолет. Слабость отступила, придав руке стальную твердость. Его всегда учили стрелять в первую очередь по самым уязвимым местам – поразить свинцом мозг через глазные впадины, разбить суставы, вогнать в живот, чтобы разорвать внутренние органы. Но ворочаясь в пламени обугленной массой, тварь не позволяла толком прицелиться.
И тут химера, словно почуяв его внимание, подняла голову, глядя на Димку прямо из пламени. Хотя глаз у нее не было, человек всем своим существом ощутил взгляд твари – ошеломленный, яростный, наполненный запредельным безумием боли. Несмотря на жуткие повреждения, химера готовилась атаковать – Димка это понял совершенно отчетливо.
Медлить было нельзя.
Пули ударили в череп твари, кроша и раскалывая лобные кости. Сталкер расплачивался за неудачу с вичухой, утащившей человека на поверхности, и каждая пуля летела, заряженная его злостью, разя без промаха. Его поддержали огнем: за спиной раздались автоматные и ружейные выстрелы, туннель заполнился грохотом оглушающей пальбы. Свинец беспощадно вгрызся в грудную клетку монстра, разрывая мышцы и внутренности, дробя кости. Дикий вопль пронзил затянутое дымом пространство туннеля и почти сразу оборвался, а громадное тело химеры, превращенное в кровавую кашу, завалилось на спину, прямо под бок чадящей дрезины – словно тварь прилегла отдохнуть и погреться в «теплом» местечке.
По-прежнему стоя на коленях, Димка бездумно разглядывал погребальный костер – отражение собственного кошмара в кривом зеркале действительности. Чувство опасности отступало медленно, неторопливо, уступая последствиям контузии. Дрожь и слабость в теле. Саднящая кожа на ободранной скуле. Дима машинально мазнул по щеке ладонью, посмотрел на влажно блеснувшие в отсветах пламени пальцы, машинально вытер о куртку. От движения остро стрельнуло запястье правой руки – видимо, неудачно потянул при падении. Да и все полученные ранее болячки, воспользовавшись моментом, тут же потребовали внимания болезненным нытьем.
Но все это ведь мелочи, если остался жив, не правда ли?
В который чертов раз.
Он не сразу осознал, что за спиной уже давно идет деловитая суета, а добравшийся до него Каравай тормошит за плечо, что-то настойчиво выговаривая прямо в ухо.
– …имон, черт побери, ты меня не слышишь, что ли, Димон! Да отойди ты от огня, пока не подпалило! Димон!
– Тащи его, Каравай, он же не в себе, – как сквозь вату донесся голос Соленого, и Димка почувствовал, как кто-то берет его под локоть, помогает подняться на ноги и тянет в сторону. Позволив себя уговорить, сталкер отошел на несколько шагов, глядя на происходящее каким-то отсутствующим, сумеречным взглядом.
Самое удивительное, что никто не погиб, а жуткое столкновение лишь разбросало людей по туннелю. Света от пламени хватало безо всяких фонарей, чтобы разглядеть сцену. Большинство выпрыгнуло самостоятельно, и бойцы успели более-менее грамотно сгруппироваться, в основном отделавшись ушибами разной степени тяжести – болезненно, но не смертельно. Комиссар командовал четко и уверенно, быстро наводя порядок среди своих людей. При звуках его голоса бойцы зашевелились активнее, приходя в себя, подбирая разбросанное снаряжение, проверяя и перезаряжая оружие. Пес сновал вокруг, видимо, тоже, на свой собачий лад, проверяя, все ли целы. От души матерясь, перевязали бинтами то, что требовало перевязки, самому неудачливому из подручных материалов наложили шину на сломанное предплечье. Соленый отыскал «Бизона», молча вручил командиру искателей, и на этот раз Димка не почувствовал его вечного хмурого недовольства, зато уловил ошеломленно-задумчивый взгляд. Впрочем, значения этому не придал. Не до того было: в своей бы голове порядок навести, да и на душе муторно – дальше некуда.
Один из бойцов подобрал со щебенки пулемет, сорванный с треноги и отброшенный в сторону при кувыркании дрезины. Крепко выругался, обнаружив, что оружие безнадежно испорчено, и выглядит так, словно по нему шарахнули тяжеленной кувалдой: ствол погнут, ствольная коробка треснула, дисковый магазин искорежен.
– Нет, ну надо же… товарищ комиссар, и что теперь делать?! – Боец чуть не плакал от досады. – Накрылся наш «Дегтярь»!
– Отставить панику! Нам еще повезло – угоди «тарелка» в пламя… и сорок семь дырок при разлете, на всех бы хватило, – с мрачной усмешкой подытожил комиссар. – Так, все способны передвигаться самостоятельно? – Выслушав нестройный хор утвердительных откликов, решительно махнул рукой: – Тогда хватит сопли жевать, выдвигаемся к станции!
«Хорош шашлычок, да не про нас», – мельком подумал Димка, бегом огибая костер по краю шпал, почти вжимаясь в бетонную стену. Пламя хоть и затихало, насыщаясь жутковатым топливом из солярки и плоти, но жар все еще стоял свирепый – вблизи раскаленного металла волосы сворачивались. Вслед за сталкером живо потянулись и остальные, стараясь побыстрее проскочить опасное место. Подгоняемые Русаковым, люди построились в две короткие колонны и выступили в сторону станции.
Как только свет пламени начал слабеть, в ход пошли фонари впереди идущих.
Нападения в спину Димка не опасался – химера явно пришла одна. Будь иначе, другая тварь не отсиделась бы в сторонке, не из того они теста, чтобы вот так шланговать, когда одну из них убивают. Впрочем, напролом твари тоже лезут редко, и опасны именно своей сообразительностью, но если уж вздумали атаковать, то пока не остановишь хорошей порцией свинца, не успокоятся. За другую живность, коей в туннелях хватает, тоже можно не беспокоиться – наверняка всех, кто мог заинтересоваться людьми, спугнули звуки катастрофы и последовавших затем выстрелов. Кроме того, тыл сейчас прикрыт заревом костра – последняя услуга людям от дрезины-бедолаги. Когда огонь погаснет, и в туннеле станет поспокойнее, то полакомиться тушей химеры, без всякого сомнения, придет немало желающих. Из них крысы – лишь самые шустрые в пищевой цепочке. Но в основном возле Павелецкой ничего крупного не водилось, угроза от обитавших неподалеку химер повывела других охотников почти начисто.
Пес непрерывно крутился где-то рядом, то немного отставая, то забегая вперед, но парню сейчас было не до нежданной собачьей привязанности. На Бауманке, где Димка рос и воспитывался, не было собак. Неудивительно, что повышенное внимание Карацюпы заставляло его чувствовать себя как-то неуютно. До сих пор с животными у него разговор был короткий – пуля или нож, а прирученные людьми звери лишь заставляли нервничать. И чего привязался, свой же хозяин есть – комиссар. Может, почуял в нем что-то особенное? А ведь и правда… Димка вспомнил, что сталкиваясь с ним на поверхности, животные иногда вели себя немного иначе, не так, как с другими людьми. Нападали гораздо реже. Чувствовали, что измененный – дичь непростая, и может быть опаснее обычного человека? А псина – существо к людям изначально дружелюбное, вот Карацюпа, пожалуй, и воспылал к Димке горячей симпатией.
– Дура она, что ли, совсем, на таран переть? – сердито обронил один из бойцов, топая рядом с Димкой. – Дрезина-то потяжелее будет, да еще люди сколько веса добавили, да скорость, хоть и небольшая, а все же… Натворила делов, тварь придурошная.
– Ты о химере, что ли? – откликнулся Каравай, шагавший за его спиной. – Нет, ты не прав, соображалку эти твари имеют такую, какая не у всяких мутантов есть. Ты не забывай, откуда она пришла – чтобы в туннель попасть, ей через кордон пришлось пробиться. А там без угощения свинцом не пропускают… То ли подранена уже была и контуженная на всю голову, то ли зла, как сто чертей, а может, и то, и другое вместе… Вот и полезла. А может, хреново ей было, и просто увернуться не успела, Димон вон ей засандалил от души, прямо по ходу движения. От такой ласки кто хошь соображалку потеряет, да на обидчика рванет.
– Это ты правильно заметил, товарищ, – коротко обернувшись, кивнул негр, оказавшийся перед Димкой. – Нам вообще крупно повезло, что живы остались. Хорошее у вас, искателей, чутье.
– Не нас благодари, а Димона, – Соленый сообщил это с таким горделивым видом, словно реакция командира на опасность – его личная заслуга. – Это он стрельбу поднял, а то проморгали бы столкновение.
Комиссар, сбавив шаг, поравнялся с Сотниковым, негромко обронил:
– Да, парень, прав твой напарник. Не понимаю, как ты умудрился разглядеть эту тварь на скорости. И сам-то чего не спрыгнул, как все? Заговоренный, что ли, или смерти совсем не боишься?
– Не успел.
Дима слабо усмехнулся, с трудом заставляя себя шагать наравне со всеми. Не объяснять же Русакову, что стрелять он начал в кошмаре и только чудом не убил никого наяву? Такой ответ вызовет еще больше вопросов, а в объяснения пускаться нет ни сил, ни желания.
– Дрезину жаль, хорошая была техника, – мрачнея, проговорил Русаков, видимо, вполне удовлетворившись пояснением сталкера. – Ни восстановить, ни заменить нечем… Ладно, не буду грузить тебя нашими проблемами. Как ты себя чувствуешь, боец?
«Так хреново, что легче сдохнуть».
– Жить буду. Бывало и хуже.
Комиссар по-отечески похлопал парня по плечу и с озабоченным видом ушел вперед, чтобы возглавить отряд. Еще двое бойцов из тех, что оказались поближе, по примеру командира тоже наградили сталкера одобрительными хлопками. Димка поморщился – ребра отозвались весьма болезненно, – но ничего не сказал, надеясь, что в темноте его гримасу никто не заметил. Восхищение окружающих его персоной, конечно, приятно, чего душой кривить, но парня заботили мысли совсем о другом. С того самого дня, когда погиб Натуралист, его больше не посещали вещие сны, сны-предупреждения. И первое же видение, в которое он провалился во время поездки, вернуло его в тот самый ужасный день. Словно и не было двух месяцев после – двух месяцев жизни в той самой Ганзе, от убийц которой пострадали «санитары».
Это что-то должно значить. Раз сны вернулись, то что-то произойдет в ближайшее время, или уже происходит. Время бездействия завершилось, и нужно быть начеку. Незнакомец, которого он не сумел спасти, – первый знак. Сон – второй. Хотелось надеяться, что третий не будет еще более трагическим, чем первые два…
Так как авария произошла всего в пяти минутах ходьбы от станции, то добрались быстро. За три десятка шагов от платформы комиссар остановил сборный отряд, приказал погасить фонари и, стараясь говорить полушепотом, коротко обрисовал ситуацию:
– Так, внимание! Думаю, все уже поняли, что химеры просто так по туннелям не шастают, обычно их останавливают гораздо раньше. Ну, как, товарищ Сотников, сейчас твое чутье ничего не говорит? Нам сейчас любая помощь не помешает. Оружие к бою!
Взгляд комиссара, обращенный на искателя, напряженно блестел в темноте в ожидании ответа. Да и остальные бойцы не сводили с него глаз. Эти люди и впрямь в него поверили… Но не слишком ли многого они от него хотят? Димка нахмурился, до рези в глазах всматриваясь в слабые отблески пока еще далеких факелов, которыми освещалась станция. Прислушался к окружающим звукам. Чутье молчало, да и зрение оставалось обычным. Ни малейших оттенков теплового видения. Это еще не давало гарантии безопасности, но никакой угрозы он действительно не ощущал. Может, просто устал, или падение с дрезины, основательно выбив из колеи, притупило чувства. Весьма непросто, кстати, не обращать внимания на боль в избитом теле – все еще мутит, и голова кружится.
«Черт, да если честно, достало это все! – всерьез разозлился Димка. Ну сколько можно?» Когда же он сможет нормально отдохнуть, не решая ежеминутно бесчисленные проблемы?!
– Нет, ничего, – сталкер покачал головой, с трудом скрывая раздражение. – Если прорыв и был, то он уже ликвидирован.
– И похоже, не без нашей помощи, – коротко кивнул комиссар. – Васильев, Батраков – на разведку. Гляньте там аккуратно, что и как. Вперед!
– Есть, товарищ комиссар!
Двое бойцов, передернув затворы автоматов, скрылись в темноте. Пес попытался увязаться следом, но негромкий окрик комиссара заставил его вернуться и обиженно тявкнуть на хозяина.
А спустя томительную минуту, заставив всех вздрогнуть, где-то впереди хлестнула пулеметная очередь, и раздался переполненный отчаяньем и ужасом человеческий крик.

Глава 8
Homo Specus Artificialis

Каждая станция уникальна по-своему, в том числе и бедами.
Павелецкая-радиальная поражала воображение тех, кто бывал на ней впервые, былым, да и сохранившимся поныне великолепием, которое не смогло стереть даже время – самый грозный противник всего живого на земле. Вдоль длинной платформы, дальний конец которой терялся во тьме, шли стройные ряды колонн, упираясь в полукруглые арки, плавно вздымавшиеся к высоченным потолкам – их совершенной геометрией можно было любоваться бесконечно. Верх каждой колонны украшало бронзовое литье, воплощавшее символы ушедшей в небытие эпохи – перекрещенные серп и молот. Несколько странно и даже как-то неприлично, что все это великолепие освещалось лишь редкими чадящими факелами, которые торчали из вмонтированных в колонны стальных колец.
Дело в том, что, как и на Автозаводской, выход с Павелецкой не защищался гермоворотами. Но в отличие от станции-соседки, где наверху все-таки удалось оборудовать защитный периметр… В общем, как-то так получилось, что момент, когда это еще можно было сделать, упустили, а потом переустройство стало невозможно. В здании бывшего вокзала поселились химеры, которых местные окрестили «приезжими», и твари эти оказались настолько опасными, что вести работу у них под носом было бы безумием.
Поэтому на ночь, после восьми часов вечера, станция вымирала начисто – ее жители со всем скарбом уходили в длиннющий туннель перехода, ведущего на кольцевую. И запирали за собой сваренные на совесть решетки до шести утра. На платформе оставались лишь основательно вооруженные бойцы – ночная смена из девяти человек. Между поверхностью и станцией постепенно сложилось что-то вроде вооруженного нейтралитета – твари безраздельно властвовали наверху ночью, а днем впадали в спячку, позволяя станции оживать. Ганза подкармливала Павелецкую оружием и патронами, обеспечивая средствами выживания тех, кто волею случая и злополучных обстоятельств осел на станции и вынужден был сражаться за свою жизнь. Бывало, что с Кольца присылали и людей – штрафников как из своих граждан, так и тех из гостей, кого угораздило серьезно нарушить местные законы. Таким образом хитрая и предусмотрительная Ганза в первую очередь обеспечивала собственную безопасность, а заодно поддерживала порядок у себя – никому не хотелось попасть на такую «службу».

– До самого утра было тихо, думали уже пронесло. Каждую ночь ведь надеешься, что не в твою смену… Мы тут хоть и смертники, но жить всем охота. А потом ЭТИ поперли…
– Байки, небось, всю смену травили, вот и проморгали.
– А чем тут еще заняться целую ночь? Куда уж без разговоров, молчать – только хуже: нервы не казенные, а разговор успокаивает… У нас тут даже курево-то в страшном дефиците, чем же еще пробавляться. Нет, не проморгали мы их.
Боец с Павелецкой прервался, глубоко затянулся презентованной комиссаром папиросой. Язвительная реплика Соленого его ничуть не задела. Костерок, разведенный в обрезанной бочке, да чадящие факелы на ближайших колоннах – вот и все, что освещало мрачную сцену перед баррикадой. Рассказчик сидел на ящике: худощавый, с изможденным от недоедания землистым лицом, волосы взлохмачены, одежда растрепанная и грязная. На вид лет тридцать, но наверняка моложе – лишения старят, жизнь на Павелецкой сложно назвать благополучной, скорее – тягостное существование. Время от времени боец машинально поглаживал лежавший на коленях автомат – ласкал, словно верную жену. Которой, скорее всего, у него никогда не было. Семейные ценности для Павелецкой – бессмысленный набор звуков, здесь люди живут одним днем, не заглядывая в завтра.
Часть слушателей расположилась на расставленных вокруг кострища бетонных блоках и ящиках, использовав вынужденную заминку для законного отдыха после злополучного путешествия на дрезине, едва не окончившегося для всех трагически. Соленый и Каравай тоже пристроились рядом, на корточках – на всех сидячих мест не хватило. Двоих бойцов комиссар отправил караулить эскалатор.
На самом деле электричество здесь имелось, но служило исключительно для защитных целей: в конце длинной платформы у основания лестницы, ведущей на поверхность, к проклятому всеми людскими и нелюдскими богами вокзалу, был воздвигнут блокпост. Учитывая нешуточную опасность, над сооружением потрудились на совесть: основание эскалатора перекрывали мощные ряды из сложенных мешков с песком, дополнительно усиленные железными листами, а поверх них возвышался грозный станковый пулемет, спаренный с прожекторами для освещения уходящих вверх ступеней.
Наученные опытом «общения» с огнестрельным оружием, химеры не так уж часто навещали людей. Но иногда это все же случалось – то ли забывшись, то ли чересчур оголодав, несколько тварей все же спускались поискать легкую добычу внизу. Мало кто из бойцов выжил в эту злополучную смену – их тела, растерзанные прорвавшимися сквозь пулеметный огонь монстрами, остывали в десяти шагах от костра: бойцы комиссара стащили павших в одно место. Химер пока не трогали. Труп одной из них громоздился поверх барьера из мешков с песком, а лапы свисали с двухметровой высоты до самой платформы, уткнувшись когтями в темное вязкое пятно, расползшееся по грязному мрамору. Вторая тварь валялась на платформе метрах в двадцати от блокпоста, а третья – на правом пути, там, где догнивали несколько сцепленных вагонов, раздолбанных и разграбленных еще в незапамятные времена.
Димка стоял в отдалении от всех, притулившись спиной к мраморной колонне и полуприкрыв глаза. Этой ночью Костлявая развлеклась здесь сполна, но разглядывать кровавый бардак, который остался после нее, его как-то не тянуло. В разговор он не вмешивался, думая о своем. Опять задержка. Одна из многих проклятых задержек… Как ни странно, но чувство тоски по Наташе слегка притупилось, как-то огрубело, что ли. Видимо, последняя встряска разрядила скопившееся напряжение, хотя и не уменьшила насущных забот.
– …Наверное, целое семейство всем составом пожаловало, черт их за ногу дери… Хорошо хоть, что бесшумно эти твари передвигаться так и не научились. Разве что когда-нибудь догадаются когти обкромсать… А так мы сразу услышали – «цок» да «цок». Прямо мороз по коже, ни с чем этот звук не спутаешь. Да и ступени не подкачали – так заскрипели, что мертвого разбудить можно, вес-то у «приезжих» немаленький…
Боец, назвавшийся Алексом Матросовым, неторопливо и как-то равнодушно ронял слова на захламленный разной дрянью мрамор платформы. Разве что руки едва заметно дрожали. В глазах стоит пустота и отрешенность, словно рассказывает не о себе и своих товарищах, погибших этой ночью, а пересказывает чужую давнюю историю. Даже не верится, что несколько минут назад этот человек едва не всадил в разведчиков с Автозаводской автоматную очередь, с перепугу вообразив, что вернулась прорвавшаяся в туннель химера. А теперь спокоен, как оловянный солдатик. Димка понимал, что это спокойствие нездоровое – последствие испытанного шока, уже приходилось видеть подобное. Пережитый страх и близость смерти, которую чудом удалось миновать, нередко что-то меняет внутри людей, и бывает, что меняет навсегда. Кому-то удается оправиться и найти силы для дальнейшей борьбы, а случается, что человек, переживший сильное потрясение, начинает бояться собственной тени.
– Я бы им эти когти топором по самое колено, и ручонки бы укоротил по локотки, чтобы неповадно было сюда лазить, – заявил Соленый с таким презрительно-горделивым видом, словно сию минуту готов отправиться на поверхность и разобраться со всеми химерами сразу.
По лицам присутствующих замелькали насмешливые улыбки, реплика сталкера слегка разрядила тягостную атмосферу.
– Это ты сейчас такой храбрый, когда все кончилось, или всегда придурковатый? – поинтересовался один из бойцов комиссара – крепкий бородатый мужик в шапке-ушанке и засаленной телогрейке, вооруженный автоматом.
– Не обращай внимания, – добродушно хмыкнул Каравай. – Хлопец он у нас хороший, только заносит иногда.
– А тебя, Каравай, никто за язык не тянет, – возмутился Соленый, – у самого в шкафу немало скелетов костями гремят!
– Что дальше, Матросов? – комиссар предостерегающе осадил сталкера строгим взглядом – помолчи, мол, и так человеку трудно. Соленый сразу стушевался и даже немного отодвинулся от остальных, поглубже в тень.
– Дальше… – боец глянул в сторону, проверяя, как там дела у его соратников – еще двоих выживших из ночной смены. Обоих обихаживал негр, умело обрабатывая рваные раны медикаментами из санитарной сумки и накладывая повязки. Рядом с ними нетерпеливо крутился пес, словно желая помочь, и видимо, отчаянно завидуя людям, у которых есть такие замечательные, все умеющие руки. – Ванька сразу за пулемет, врубил прожектор, а на лестнице – прямо столпотворение… Мы-то сперва только двоих высветили, да и их хватило, чтобы весь ход перекрыть, сами видите, какие здоровенные. Первого Ванька знатно продырявил, и все равно тварь успела добежать… – Боец кивнул на ряд трупов: – Вон он лежит, Ванька-то. От любой тени шарахался, на каждый пук тревогу поднимал, всех изводил своими нервами… Может, поэтому два года в ночных сменах и продержался, старожил, можно сказать. А все равно чаша скорби и его не миновала. «Приезжий», перед тем как сдохнуть, одним ударом ему шею свернул, и пулемет не помог. А из-за первой твари вторая сиганула, прямо через мешки. Ну, мы ее внизу и приняли в десять стволов. Да только и эта не последняя была…
– Погоди, какие еще десять? – озадаченно перебил рассказчика Каравай. – Смена же у вас из девяти обычно?
– Дык двое не из наших, пришли вечером. У нас время от времени такое бывает: люди или на перегоне припозднятся, мало ли чего там случиться может, или просто замешкаются, не успевают какие-то дела порешать, а решетку в переходе закрывают всегда четко, без исключений. Ну и куда им тогда деваться? Вариантов-то немного. Некоторые до утра в щели забиваются, как крысы, и дрожат, ожидая появления «приезжих», а те, кто посмелее, с нами сидят. Чего ж не посидеть, истории разные послушать, да время скоротать в хорошей компании?
– Скоротали, называется, – не удержавшись, язвительно проворчал Соленый, но комиссар не стал обращать внимания.
– И кто эти двое?
– Мы особо не расспрашивали, товарищ Русаков, а они не говорили, – боец пожал плечами. – Дела какие-то у них тут свои были, не иначе. Мы любым людям рады, чем нас больше, тем шансы выше… Кстати, вон один раненый – из них. Раз вам надо, сами и расспросите…
– Так, ясно. Погоди-ка. – Комиссар пружинисто выпрямился, отыскал Димку взглядом, быстро подошел.
Пес, заметив маневр хозяина, тут же перебежал от раненых к Димке, ткнулся лобастой головой в опущенную ладонь. Вот же привязался, блохастый. Димка неуверенно погладил собаку по голове, испытав очень странное ощущение. Живых крыс как-то приходилось держать в руках, еще пацаном ловил, так те, если как следует за загривок не сцапать, извернутся и пальцы располосуют. А вот такое крупное животное трогать, не опасаясь, что его клыки вопьются в руку, – это что-то новенькое. А ведь до Катаклизма собаки были привычным явлением, верой и правдой служили людям. Теперь – лишние рты. И крайне опасные создания, из тех, которые мутировали на поверхности.
– Вот что, Сотников, – комиссар нахмурился. – Что-то новая смена задерживается, сходи, проверь, в чем там дело. Не вечно же нам тут торчать, у нас и своих забот хватает. И ребят своих прихвати, мало ли что…
– Дык они и не появятся, пока не отрапортую, что на станции безопасно, – у Матросова оказался острый слух. – И решетку не откроют. Щас, я сам схожу…
– Сиди, сиди, – отмахнулся комиссар, увидев, что тот начал подниматься, пошатываясь от усталости. – И без тебя найдется, кому сходить. Двигай, Сотников. Карацюпа, назад! Да что с тобой творится?
Пес, собиравшийся припустить следом за сталкерами, виновато опустил голову, вернулся и сел на задние лапы возле ног комиссара. Группа Сотникова быстрым шагом двинулась к ближайшему из двух спусков в переход – на слабо освещенной факелами платформе они выглядели как черные прямоугольные провалы в бездну.
Отойти далеко не успели. Знакомый холодок опасности зябкой змейкой скользнул вдоль спины. Сотников резко обернулся, хватаясь за «Бизон». Взгляд выхватил из темноты силуэты людей возле блокпоста, окаймленные заревом костра. И пса, который тенью метнулся от комиссара к раненым – один из них смотрел в сторону сталкеров, поднимая руку. Не успел Димка понять, в чем дело, как сверкнула вспышка, грохнул выстрел, и пуля впилась в колонну чуть выше его головы, обрызгав макушку и плечи осколками мрамора. Парень инстинктивно пригнулся, собираясь броситься за колонну, но пес с грозным рыком уже налетел на стрелявшего, подмял его под себя. Снова выстрел. Полный боли визг собаки и яростный крик человека.
Сотников рванул обратно, не обращая внимания на удивленные возгласы Каравая и Соленого.
Выстрел!
Когда Димка подбежал, все уже закончилось. Лишь жалобно скулил пес, лежа на боку, а возле него хлопотал негр, ощупывая рану – пуля попала животинке в заднюю ляжку, прошла навылет. Комиссар, гневно сверкая глазами, неторопливо засовывал в кобуру массивный пистолет Стечкина.
– Что здесь произошло?!
– Мне тоже хотелось бы это знать, товарищ Сотников, – несмотря на гнев, Русаков ответил предельно спокойно, железный характер не позволял этому человеку расточаться на излишние эмоции. – Еще немного, и я лишился бы своего пса. Пришлось стрелять гаду в голову, чтобы наверняка. – Он кивнул на бывшего раненого, которого застрелил недрогнувшей рукой. – А жаль, теперь не допросить. Ты знаешь этого человека?
Димка с трудом отвел взгляд от пса, бросившегося на его обидчика и в результате схлопотавшего пулю. Во лбу свежеиспеченного трупа зияло пулевое отверстие, а под раздробленным затылком из выходного отверстия растекалась кровавая клякса. Лицо незнакомое, худощавый, лет сорока, одежка самая что ни на есть обиходная – потрепанные камуфляжные куртка и штаны, кирзачи. На ладони безвольно откинувшейся руки – «ТТ». Оружие, как и одежда, тоже ничем не примечательное.
– Впервые вижу.
– Но зуб он точил именно на тебя, смекаешь?
Да, немного растерянно подумал Димка, комиссар прав, человек стрелял именно в него. Но почему? За что?! Он его действительно не знал и понятия не имел, где успел перейти ему дорогу. Уцелеть при нападении химер и умереть так безрассудно, лишь бы достать сталкера! Что же его заставило на такое решиться?! Может, он просто спятил и не соображал, что делает?
– Максим, что там с псом? Жить будет?
– Будет, товарищ комиссар, – озабоченно кивнул негр, ласково потрепав Карацюпу по загривку и заработав признательный взгляд пса. – Рана не опасная, хотя и неприятная.
Пес жалобно заскулил, вполне согласный с его заявлением.
– Ты его околдовал, что ли, Сотников? – задумчиво обронил комиссар, на что Димка лишь недоуменно пожал плечами. – Никогда он к чужим так не ластился. Ладно, на чем мы прервались? Да, на смене. Сходи уже, поторопи их…
– Смены не будет.
От знакомого голоса, так неожиданно раздавшегося за спиной, Димка чуть не подпрыгнул. Обернулся. Ну точно, капитан Леденцов собственной персоной! Стоит, прямой как столб, смотрит холодным змеиным взглядом, на губах насмешливая улыбочка, по обезображенным щекам при любых движениях лицевых мышц изгибаются пиявки рубцов.
Но главное не это.
Леденцов пришел не один, рядом с ним маячили двое бойцов из личной охраны, в солидной экипировке, а за ними, шагах в десяти…
Димка радостно заулыбался, позабыв обо всех проблемах.
Наташка! Фёдор! Что может быть важнее такой встречи! Так вот почему его беспокойство улеглось – не из-за встряски после столкновения с химерой, а потому, что Наташка действительно была рядом, только он об этом еще не знал!

* * *

«День» на Павелецкой-радиальной сегодня так и не наступил.
Леденцов объявил карантин по случаю нападения химер и запретил открывать решетки. А всю команду комиссара Русакова абсолютно бесцеремонным образом выпер со станции обратно на Автозаводскую. Когда два таких властных человека, как Леденцов и Русаков, вдруг не сходятся в точке зрения, то атмосфера опасно накаляется, в результате едва не произошла стычка. Но, во-первых, свою роль сыграло то, что станция, пусть и не совсем официально, находилась под патронажем Ганзы, а значит, власти у Леденцова здесь больше. Во-вторых, было заметно, что комиссар и сам не прочь убраться, просто не привык уступать сразу.
Так что и после шести станция осталась пустой и заброшенной.
Полчаса спустя походная палатка, скатку с которой охранники Леденцова предусмотрительно притащили с собой, пялилась чужеродным оранжевым бельмом из темноты грязной платформы. У палатки было собственное матерчатое дно, что за неимение стульев позволяло расположиться прямо на полу, но капитан все же распорядился экспроприировать ящики от блокпоста, обустроить хоть как-то. Охранники остались снаружи, Фёдор рвался поучаствовать в «посиделках», но капитан и его бесцеремонно выставил на платформу, приказав ближе, чем на двадцать шагов, не подходить. Посреди палатки между ящиков поставили еще один, на него водрузили свечку, рядом расстелили скатерку с едой: Леденцов и это предусмотрел – то, что сталкеры вернутся с задания голодными. По обстоятельности приготовлений Димка уже смекнул, что разговор с капитаном предстоит непростой. Правда, кусок в горло сейчас все равно не лез, парень чувствовал небывалый прилив сил и с удовольствием обнимал девушку за талию, буквально впитывая в себя успокаивающее, манящее тепло ее ладного тела. По-настоящему, конечно, уединиться не светит – тонкие стены палатки пропускают любые нескромные звуки. В их гнездышке на Таганской гораздо вольготнее, но мечтать, как говорится, не вредно, а пока бери то, что дают. Да и обстановка на станции мрачная, не располагающая к любовным экспромтам.
Не говоря уже о маячившей напротив роже Леденцова, при взгляде на которую любое желание отобьет.
– Вот что, соколы мои ясные, дела у нас обстоят не лучшим образом, – многообещающе начал капитан. – Как я ни надеялся, а члены совета Ганзы о вас не забыли. В связи с чем я предпринял некоторые шаги по урегулированию ситуации. И чтобы вы не маячили перед глазами важных шишек и не дразнили их своими смурными физиономиями, посидите в палатке до вечера под надежной охраной.
– Настолько все плохо? – Димка скептически хмыкнул. К плохим новостям за последнее время ему было не привыкать.
– Хуже, чем ты думаешь. – Леденцов окинул обоих подопечных тяжелым взглядом. – За вами снова начата охота. Неофициально. С виду договор Ганзы с Бауманкой в силе, а за кулисами… Ни в Полисе, ни в самой Ганзе уже долго нет новых «образцов», медики недовольны.
– Образцы им, значит, подавай. Живые люди для них всего лишь образцы. Выходит, слово Ганзы ничего не стоит? А как же ваше личное обещание о защите, Виктор Викторович?
– Нам обоим казалось, что жизнь наладилась! – Девушка с тревогой уставилась на Леденцова. – И что же нам делать теперь?!
– Я два месяца по вашим заданиям вкалывал, жизнью рисковал, и что в итоге? Вот такую я благодарность заслужил? – Димка гневно сузил глаза. – А Наташа? Все это время в госпитале торчит, срань за больными убирает, старается изо всех сил, учится на медика… А ее эти скоты, которые называются врачами, по-прежнему считают подопытной крысой?
Шрам нарочито невозмутимо достал из нагрудного кармана серебряный портсигар, выщелкнул папиросу. Поднес огонек от газовой зажигалки. Хмыкнул, так и не прикурив.
– Чуть не забыл, вы же оба некурящие. Правильно, нечего себя всякой дрянью травить. Да и дымить в палатке глупо…
Димка дернулся, собираясь послать Шрама куда подальше вместе с его сигаретами. Но особист, видя нетерпение, осадил сталкера успокаивающим жестом:
– Не торопись с обвинениями, Дмитрий Михайлович, не торопись. И ты, девочка, голос не повышай. Даже на пустой станции найдутся нежелательные уши, а голосок у тебя звонкий, далеко разносится. Вот что я вам скажу, голубки, чтобы не оставлять между нами неясностей. Я – всего лишь глава особого отдела Таганской, а Совет Ганзы – это множество людей, где у каждого свое мнение на проблему ЦД и, соответственно, свои интересы. Не забывай, что именно я убедил большинство из Совета создать группу под своим руководством и тем самым сделал вас неприкасаемыми. Но многие по-прежнему считают, что «санитаров» нужно уничтожать – ради безопасности остального метро. А кое-кто не против и эксперименты продолжить. Но дело даже не в этом, все гораздо сложнее.
– А в чем же тогда дело? – тихо спросила Наташа.
– Как бы вам объяснить, не вдаваясь в излишние подробности и не выдавая государственных секретов… – Шрам снова задумался. – Скажем так. Есть люди… Большие люди, вы их не знаете и вряд ли когда увидите… Когда погиб Панкратов, они были против моего назначения на его должность. Их было меньшинство, и их мнение при голосовании роли не сыграло, влиятельных друзей в Ганзе у меня хватает. Но прошло почти два месяца, как ты совершенно верно заметил, Дмитрий Михайлович, и многое изменилось. И вот это весьма влиятельное меньшинство затеяло свою игру.
Шрам презрительно усмехнулся.
Сотникова вдруг неприятно резануло сходство капитана Леденцова с его бывшим начальником – Панкратовым. Димка все еще ненавидел мертвеца всей душой за то, что им с Наташкой пришлось испытать по его вине, за гибель семьи «санитаров». И яд этой ненависти не растворялся в повседневности, только крепчал, словно сама душа была им отравлена бесповоротно. Шрам же все чаще становился холодным, надменным и безапелляционным, он давно уже не советовал, не предлагал – просто диктовал волю. Похоже, такая должность, как у него, любого под себя прогнет, заставит соответствовать.
– Эти люди придумали, как обойти решение Совета и дискредитировать меня, подорвать авторитет, – продолжал Леденцов. – Собрались выдвинуть взамен своего человека. И договорились они вот о чем – тайно передать вашу неразлучную парочку в Полис. Нет предмета спора – нет договора, и нет неугодного особиста, не сумевшего уберечь «санитаров» и доказать их полезность, но подвергшего метро риску заражения. А Полис, получив ваши тушки, поделится результатами исследований с нашими яйцеголовыми. От меня, естественно, всю эту закулисную возню тщательно скрывают, по крайней мере, им так кажется.
– И для этого понадобилось нас изолировать? – с недоумением уточнила Наташа. – Я-то думала, действительно какая-то работа предстоит, только и всего.
– Сумку ты таскаешь не зря, – снова усмехнулся Шрам, – бойца на платформе ты уже обработала. Считай, доброе дело сделала. К тому же любое прикрытие должно быть правдоподобным. Я не могу тушить пожар с канистрой бензина в руках, детишки. Пока вы на Таганке, у меня руки связаны. Вот поэтому и понадобилась отвлекающая операция. Посидите здесь, вдали от политики, а я пока порешаю наши вопросы на свой лад. Как станет безопасно – я вас отсюда заберу. Нам повезло, что химеры решили здесь поужинать – карантин только на руку.
– Здесь люди погибли, Виктор Викторович, а вы все шутите, – неприязненно заметил Димка.
– Не строй из себя белого и пушистого, Сотников. Ты далеко не такой ангелочек, каким хочешь выглядеть. Тебе что по людям, что по тварям стрелять – рука не дрогнет. А заварушка на станции действительно очень кстати. Уважительный предлог, чтобы прикрыть собственную операцию.
У Димки так и вертелось на языке что-то резкое в ответ, но Леденцов неожиданно сменил тему:
– Что о комиссаре думаешь, Сотников?
– А что я должен о нем думать?
– Неужто не понял, зачем он здесь?
– Не знаю. У него тоже были какие-то свои дела, пока дрезина не навернулась.
– Да включи ты мозги! – прошипел Шрам, неожиданно разозлившись. Будь возможность – рявкнул бы, но про тонкие стены палатки он сам же и напоминал, поэтому сдержался. – Не слишком ли много подозрительных совпадений? Не успел ты появиться на Автозаводской, как к твоим услугам дрезина, готовая к отходу. И вооруженная до зубов команда «спутничков». А тот тип, который в тебя стрелял, знаешь откуда? С Красной ветки. Видел я его пару раз, а память у меня цепкая. И как удачно комиссар его пристрелил – прямо в голову. И все шито-крыто.
– Он сам жалел, что так вышло.
– Да, мне уже доложили. Оправдывался тем, что спасал собаку. Играл на публику. О его меткости, между прочим, легенды ходят, хотел бы живым курьера оставить – достал бы его с любого положения, без фатального исхода. Но Ганза слишком близко, а тот тип мог сболтнуть чего-нибудь лишнее. Эти парнишки с Красной вас тут всю ночь дожидались, а наш красавчик-комиссар и его группа поддержки планировали передать тебя, голубчика, коммунистам, с рук на руки.
– Не верю. – Димке было неприятно слышать подобные измышления Шрама о комиссаре. – Русаков и подлость – вещи несовместимые.
– Вот именно, – сухо кивнул Шрам. – А что это означает, понимаешь? Видать, за эту услугу ему должны были ох как немало пообещать. Здесь у всех свой шкурный интерес, не до щепетильности. Поэтому я комиссара просто выпер со станции, чтобы избавить от соблазна выполнить договор с красными своими силами.
Димка недоверчиво покачал головой. Умеет Леденцов все показать в черных красках. Его послушать, так все вокруг гады, порядочных людей не осталось.
– Считай, что мое появление спасло вам жизнь. – Шрам многозначительно хмыкнул. – И тебе, и Караваю с Соленым. И я буду крайне признателен, если вы в качестве благодарности будете держать язык за зубами… Так, все, заговорился я тут с вами. Пора обратно на Таганскую, выводить чертовых заговорщиков на чистую воду.
Леденцов резко поднялся, выпрямился, одернул форму, выпрямляя складки. «Действительно – вылитый Панкратов, – снова мелькнуло у Димки. – Тот тоже всегда был подтянутый, ни складочки на одежде, прямой как рельса, и мерзким взглядом до печенок жег. Дурные привычки живучи и легко находят новых хозяев…»
– Если что-нибудь потребуется, то обращайтесь к моим орлам. Обоих оставлю здесь, за вами присматривать.
«Чтобы вы никуда не сбежали».
Взметнулся полог палатки, и бауманцы остались одни. Димка покрепче обнял девушку, и некоторое время они сидели молча, наслаждаясь близостью друг к другу, глядя на трепетный огонек свечи и размышляя о том, в каком скверном положении оказались.
– Думаешь о том же, что и я? – наконец тихо обронила Наташа.
– Подстава, – Димка горько усмехнулся. – Шрам даже в самой паршивой ситуации сумеет придумать, как использовать ее для своей выгоды. Мы здесь в качестве приманки. Остается лишь подождать, какая рыбина на нас клюнет. Наш Виктор Викторович именно так решает свои проблемы.
– А хорошо ты упертого играл, – Наташа негромко рассмеялась. – Хотел выудить у него как можно больше информации?
– Ну да, – Димка тоже улыбнулся. Покосился на девушку, и его улыбка погасла. Волосы скрыты выцветшей косынкой, на юном лице следы усталости, накопившейся за часы вынужденного бодрствования. В больших выразительных глазах отражается изматывающая душу тревога. – Выглядишь устало. Совсем тебя в госпитале загоняли, паразиты?
– На себя посмотри. Ты когда спал последний раз? Сутки назад? Двое?
– Да я уже и не помню…
– Ну а меня Леденцов прямо со смены забрал. Дим, – Наташа мягко отстранилась и пересела на соседний ящик, так, чтобы их лица оказались напротив. Тихо заговорила: – Как бы мы не откладывали этот разговор, а от него не уйти. Мы не можем быть вечно у Шрама на побегушках. Не этого хотел Натуралист, когда отдал жизнь, спасая нас.
– Я тоже об этом думаю, – Димка помрачнел. – Постоянно. Но с крючка Ганзы спрыгнуть не так-то просто.
– Нужно что-то делать уже сейчас, – настойчиво твердила девушка. – Иначе снова попадем в загребущие лапы каких-нибудь уродов, которым будет плевать на наши жизни и наши желания. И еще. Шрам слишком часто посылает тебя на задания. Расстояние постоянно разрушает нашу… связь. Нарушает ее… целостность… – Наташе тяжело было подбирать слова, она не привыкла разговаривать на такие сложные темы – сложные для них обоих. – Когда я вдали от тебя, то часть меня… словно оторвана. Это больно, Дим. И ты это знаешь. Ведь ты чувствуешь то же самое.
Перед глазами Димки вдруг снова встало пламя в ночи, горящая тахта с двумя телами, и послышался как наяву ненавистный голос врага: «Хватит плыть по течению, слабак!»
– Дима?
Сотников вздрогнул, встряхнул головой, прогоняя кошмар и возвращаясь к действительности. Вот же прилипчивый сон, зараза. Но может, и правда пора что-то менять?
– Дим, я же чувствую, что что-то случилось.
Пришлось рассказать о встрече на поверхности с незнакомцем, в котором он почувствовал носителя ЦД, а заодно и о сне-предупреждении. Наташа должна была это знать. Закончив, Димка с усмешкой добавил:
– У нас теперь в непрошеных советчиках сам Панкратов. Я бы предпочел увидеть Натуралиста, но он больше не появлялся в моих снах. Видимо, у мертвецов хватает забот и без нас. Значит, будем решать проблемы самостоятельно. А вообще, знаешь, что мне в голову пришло? Я ведь все равно не такой, как Анюта с Олегом. У них на людей рука не поднималась, даже на откровенных подонков. Словно какой-то внутренний запрет. А я могу убивать. Панкратова же я прикончил и без особых угрызений совести. Может, нам и не надо никакой «семьи»? Может, вполне достаточно нас двоих? И стоит просто исчезнуть из метро? Есть у меня кое-какие мыслишки на этот счет.
– Панкратов был нашим врагом, Дима, – глаза девушки вдруг опасно блеснули сталью – знакомой Димке по той самой ночи, когда, потеряв от пуль снайпера Анюту с Олегом, они решили подороже продать свои жизни. И знали, что схватка с особистом может стать для них последней. Рассказ Димки о незнакомце и сне с Панкратовым ее заметно расстроил и внутренне ожесточил, всколыхнув пережитое. – Мы должны были его остановить.
– Хороший довод оправдать убийство.
– У тебя просто хандра, она пройдет, – уже спокойнее добавила девушка. – Я думаю, что ты – наш защитник. Нашей будущей «семьи», нового сообщества. Ты тот, кого не было у Натуралиста с самого начала, поэтому он и погиб.
– Даже так? – Димка хмыкнул, тем не менее чувствуя, что слова подруги подействовали на него успокаивающе. – Ценю твою веру… в меня. Но мне и правда вполне достаточно твоего общества. Зачем нам кто-то еще?
– Потому что вдвоем мы не выживем.
– Вот поэтому мне нужно поговорить с караванщиками. Влачить жалкое существование в какой-нибудь вонючей дыре в пределах метро я не собираюсь, рано или поздно нас все равно найдут. А дикие многое знают об обиталищах на поверхности, гораздо больше любых сталкеров, и тщательно хранят свои секреты. Но они мне задолжали, этой ночью я помог им сохранить свои шкуры. И я могу стребовать с них должок. Информацией. Мимо Павелецкой дикие не пройдут, им ведь на Ганзу, так что сперва дождемся их, а потом будем думать, что делать дальше. Так, ты пока посиди здесь, а я помаячу снаружи, присмотрюсь к обстановке.
– Ладно, – девушка через силу улыбнулась: – Обещаю, что без тебя никуда не убегу.
– Кстати, а Фёдор-то здесь что забыл? Он же торгует по Кольцу, с какой стати его сюда-то занесло?
– Нас хотел повидать. Сам так сказал. Но чувствую, у него здесь тоже какой-то свой интерес. Фёдор тот еще проныра…
Кивнув, Димка выбрался наружу, огляделся.
Палатку разбили недалеко от прямоугольного провала перехода в центре платформы, до злополучного блокпоста отсюда было метров двадцать. Обрезок бочки сталкеры успели подтащить поближе. Огонь, вырывавшийся из железного вместилища, худо-бедно прорисовывал на фоне сгустившейся вокруг тьмы лица пятерых: Фёдора Кротова, Соленого, Каравая и двух охранников – Степанова и Вяземского, насколько Димка помнил их фамилии. Шрам обычно без этой парочки хорошо выдрессированных боевиков нигде и не появлялся, даже удивительно, что пожертвовал личных телохранителей для опеки.
Возле блокпоста тоже суетились людские силуэты, подсвеченные заревом дополнительно зажженных факелов: экстренная смена, которую Шрам наскоро набрал в переходе из людей, способных держать оружие. Впрочем, стрелки сейчас не требовались, нужно было просто привести блокпост в порядок. Поэтому сгодились все, кто под руку попался.
Стараясь двигаться бесшумно, Димка подошел поближе, прислонился к колонне и прислушался к разговору:
– …Можно, конечно, и самому по городу поискать, – неторопливо объяснял Фёдор кому-то из своих собеседников. – Город большой, хоть и два десятка лет после Катаклизма миновало, а где-то наверняка еще немало добра людей дожидается, по подвалам да складам. Населения – по пальцам пересчитать. Раньше тут несколько миллионов человек обитало. Ты прикинь, Степанов, какая должна быть инфраструктура, чтобы такую прорву населения обеспечить всем необходимым. Работой, жратвой, транспортом, квартирами, кабаками и ресторанами. Тут товаров – миллиарды тонн, на много лет вперед, чтобы никаких перебоев в спросе и предложении… Пусть большая часть уже сгнила, но добра все равно хватает, для тех, кто умеет искать.
– Ну а я о чем говорю-то? – Степанов лениво сплюнул в бочку. – Что им мешает сталкерствовать? Западло, что ли?
– Ну как ты не понимаешь, чудак-человек! – Фёдор раздосадовано всплеснул руками, чуть не съездив боевику по носу – тот поспешно отпрянул, одарив челнока-очкарика недобрым взглядом. – Я ж тебе уже битый час объясняю. Каравай, ну ты хоть ему скажи, ёханый бабай!
– Можно и самим пошарить, – солидно кивнул Каравай, с видом человека, хорошо осведомленного в вопросе. – Никто не запрещает. Как думаешь, Степанов, сколько мы времени теряем, прежде чем найти что-нибудь полезное? Да ведь еще и сгинуть – легче легкого. Там же на поверхности, в каждом районе – словно своя реальность. Свои опасности. Твари всякие разные. И все это нужно знать, чтобы выжить. Караванщики поступают проще, ребята продуманные. Они ходят в метро или на другие заставы диких. Туда, где все им необходимое дожидается в готовом виде. В целости и сохранности. Заранее взвешенное и упакованное. Сервис.
– Вот-вот, – живо подхватил Фёдор. – Берут товар в одном месте, тащат в другое, туда, где на конкретный товар спрос, меняют еще раз – на что-нибудь дефицитное – и отправляются еще куда-нибудь.
– Круговорот шмотья в природе, – не упустил случая сострить Соленый.
– Торговля, блин. – Фёдор многозначительно поднял палец. – И людям помогают прибарахлиться нужными вещами, и сами всегда в хорошем снаряжении. И делом заняты. Это только такие, как вы, Степанов, привыкли начальству в рот заглядывать, дальше своего носа ничего не видите и не знаете…
– Поаккуратнее с выражениями, Кротов, – буркнул Степанов.
– Да ладно, не бери в голову, я ж не со зла, ёханый бабай… – Тут Фёдор, видимо, как-то почувствовал взгляд Димки, обернулся в его сторону и радостно воскликнул: – Ну наконец-то, Димон! Чего ты там чахлое привидение изображаешь? Дуй сюда! А Наташка чего не вышла? Мы сейчас тут чаек замутим, вон и чайник уже закипает…
– Отдыхает она, – коротко пояснил Димка, присаживаясь на корточки между Соленым и предупредительно подвинувшимся Караваем.
– Ладно, хоть ты здесь. Даже не представляешь, как рад видеть в добром здравии!
– Да и я, Федя, рад, – Димка улыбнулся искренне.
– Слушай, ты представляешь, что местные тут жрут?! – Фёдор округлил глаза и потряс головой, ему явно не терпелось поделиться с новым собеседником тем, что они тут только что обсуждали. – Я как узнал, так весь аппетит отбило. Теперь буду только чаек дуть, пока не вернусь в Ганзу. Или хавать только то, что ношу с собой.
– Ты это о чем? – не понял Димка.
– Да он о бомжах, – брезгливо скривился Соленый, грея руки над костром, рядом с прокопченным, закипающим металлических чайником – его поставили на скрученную из железных прутьев подставку, опущенную прямо в бочку. – Ты оглянись – они всех химер уволокли.
– Откуда они взялись, станцию ж не открывали еще?
– Догадайся с трех раз. – Взгляд Фёдора насмешливо блеснул из-под мутноватых стекол стареньких очков. – Они тут каждую ночь так и остаются! Этот сброд приличные люди в переход не пускают. Выглядят – вздрогнешь, Димон. Чахлые выродки, лысые, скрюченные, в язвах где ни попадя. Вот прикинь – охранников химеры порвали, а бомжи выжили.
– Такие, как они, всегда выживают, потому что нафиг никому не нужны, даже химерам.
– Верно говоришь, Каравай, – Фёдор вскинул указательный палец и с важной миной продекламировал: – Потому что они – хомо спекус артифициалис!
– Чего-чего? – переспросил Соленый. – Ругаешься, что ли?
– Это на латыни, неуч, – снисходительно пояснил Фёдор. – Что-то типа «человек туннельный». Я в смысле образа жизни и выживаемости. Если, конечно, ничего не перепутал, память-то дырявая уже.
– На какой еще латыни? Выпендриваешься, что ли?
– Не, ты действительно неуч, Соленый, – Фёдор добродушно рассмеялся. – Латынь – мертвый язык, причем мертвым он был еще до Катаклизма. Использовался в научных и медицинских кругах, традиция.
– А ты-то откуда все это знаешь? – Соленый недоверчиво прищурился. – Может, просто выдумываешь все?
– Книжки надо читать, тундра ты неогороженная, хотя бы те, что еще остались, а то так и будешь дремучим, как эти бомжи… – Фёдор снова повернулся к Димке. – Не, Димон, представляешь, они после того, как химер утащили, своего представителя к нам прислали, пытались продать куски мяса «поаппетитнее».
– Так еще и нахваливали, типа, вымочить мяско в уксусе, да на шашлычок – пальчики оближешь. – Каравай покачал коротко стриженой седоватой головой.
Из присутствующих он был самым пожилым, сорок восемь лет – не шутка, и выглядел крайне утомленным, что совсем неудивительно после бурно проведенной на поверхности ночи. Не говоря уже о столкновении с химерой в туннеле. «Его бы в эту палатку», – сочувственно мелькнуло у Димки. Но тогда сорвется то, что было у него на уме.
– Какой уксус? – Фёдор снова рассмеялся. – Где они его возьмут? Вот и спрашивается – в какой гадости они его там вымачивают? В моче, что ли? До чего жизнь людей довела, это ж надо. Впрочем, чему удивляться-то – бойцов ганзейцы подкармливают, а эти бедолаги никому не нужны и сами должны заботиться о выживании.
– Да мы все уже давно эти твои хомо спекусы… – тихо вставил такой же малоразговорчивый, как и его напарник, Вяземский. Но на его реплику никто не обратил внимания, и он снова стушевался. Эти два «братца-акробатца» больше привыкли выполнять приказы, чем общаться. Шрам, скорее всего, вот таких неразговорчивых и подбирал себе на службу.
– Даже караванщикам пытались эту гадость продать без всякого зазрения совести, – вздохнул Каравай. – А те и так любую живность на поверхности оприходуют и выберут что получше, а не первую попавшуюся дрянь.
– Караванщики? – Димка замер, едва успев подавить желание тут же вскочить. – С Автозаводской?
– Ну да, они самые, – подтвердил Фёдор. – Пятеро гавриков, навьюченные, как ослы. Рожи кирпичом, взгляд недобрый, того и гляди стрелять начнут. Да вот наши орлы, – Кротов поочередно обвел взглядом Вяземского и Степанова, – задержаться им не дали, карантин же. Сразу отправили восвояси. А тут дорога только одна – на Новокузнецкую.
Димка очень постарался, чтобы его лицо никак не выдало волнения, которое его охватило при этом паршивом известии. Хотя очень хотелось выматериться вслух. Упустил! Как же так?! Дикие проскользнули мимо станции, словно ветер, пока он сидел в палатке с Наташей, внимая Шраму!
Сославшись на усталость, Димка сообщил, что отправляется спать. Фёдор, конечно, был огорчен его уходом, но возражать не стал, проявил понятие. А парень, нырнув в палатку, сразу начал собираться. Завернул в тряпку и засунул в рюкзак еду, проверил оружие.
– Свою сумку тоже прихвати, Наташ, может пригодиться, – посоветовал он.
– Что происходит, Дим? – глаза девушки, наблюдавшей за его лихорадочными действиями, встревоженно блестели в пламени свечи.
– Сможешь сделать так, чтобы никто не посмотрел в нашу сторону?
– Конечно. Уходим? Куда?
– На Новокузнецкую. – Димка тяжело вздохнул, заранее зная все, что может сказать девушка насчет злополучной для них обоих станции. – Наташ, сам туда не хочу. Но ведь и в самом деле пора что-то решать. Для начала нужно догнать караванщиков, они только что ушли на Новокузнецкую.
– А как же Шрам? Он же…
– Пусть в свои игры играет сам.
Жаль портить палатку, но деваться некуда. Димка затушил пальцами свечу, заставив небольшое пространство палатки утонуть в чернильной тьме. Затем аккуратно прорезал ножом ткань задней стенки сверху донизу, и они с Наташей, подхватив свое немногочисленное имущество и оружие, бесшумными тенями выскользнули в темноту. Прячась за толщей ближайшей колонны, Димка выглянул, убедился, что от костра никто не обернулся, и побег пока не заметили. Только Фёдор, беспокойная душа, уже успел куда-то запропаститься.
Они спрыгнули с края платформы на пути и быстро двинулись вдоль облезлых вагонов. Свет факелов сюда совсем не доставал, приходилось шагать почти в кромешном мраке. Почти – потому что зрение сталкера разукрасило тьму по-своему, заставив ее ожить, засветиться новыми оттенками. Он вел Наташу уверенно, так, словно путь впереди был прекрасно освещен, и ни разу не позволил девушке споткнуться. Даже короткий отдых пошел на пользу, позволив включиться способностям. «А ведь Степанов недалек от истины, – подумалось сталкеру, – они тут и в самом деле уже превратились в этих самых хомо спекусов, в той или иной степени. Норные создания. Пора, черт возьми, пора выбираться из метро и жить на поверхности, пока окончательно не утратили человеческий облик…»
Из-за последнего вагона, перекрывая путь, навстречу шагнула темная фигура.
Димка мгновенно вскинул «Бизон», но Наташа тут же резко отвела его рукой в сторону. Искатель уже и сам увидел – Фёдор. Собственной персоной. Без рюкзака, но с загадочным стволом в брезентовом чехле за плечами и неизменной гладкостволкой в руках, наверняка снаряженной картечью – других зарядов старый приятель давно не признавал.
– Федь, какого черта ты тут делаешь?! – прошипел Димка, рассерженный нежелательной заминкой.
– Я? – тоже шепотом ответил Кротов, в его глазах плясали насмешливые бесенята. – Да просто отлить отошел. А тут местечко как раз удачное – тихо, спокойно.
– Угу. Аж на другом конце станции. Ладно, как догадался, что мы собираемся свалить?
– Да у тебя все на морде лица написано, Димон. Никогда ты не умел скрывать своих намерений. А я тебя знаю гораздо лучше, чем всякие там Караваи с Солеными, не говоря уже об этих дуболомах от Шрама. Я и сам вам хотел подсказать, чтобы сваливали, да свидетелей многовато, а случая все никак не представлялось.
– Почему? – требовательно поинтересовалась Наташа. – Почему мы должны были уйти? Что ты от нас скрываешь?
– По дороге и объясню, – отмахнулся Фёдор. – Ну что, потопали?
– А свой рюкзак? Вот так здесь и бросишь?
– Чего не сделаешь ради конспирации. Пусть думают, что я действительно по нужде уперся. Какой нормальный челнок в здравом уме бросит свое барахло? Ладно, ладно, нечего на меня с таким недоверием глазеть. Не было в рюкзаке ничего ценного, тряпьем для отвода глаз набил.
– Федь, не стоит тебе идти с нами, – предостерег Димка с мрачным видом. – Не хочу тебя подставлять, да и не твоя эта проблема, не ввязывайся.
– Не моя, говоришь? – Кротов усмехнулся. – Ну уж нет, Димон, все, что касается тебя, касается и меня. Разговор у меня к вам обоим есть… Не при свидетелях. Так что мне с вами как раз по пути.
И Фёдор, развернувшись, двинулся в темноту первым.

Глава 9
Случайности не случайны

«Отсечка» в переходе между Новокузнецкой и северным залом Третьяковской представляла собой участок три на четыре метра, отделенный от общего коридора с двух сторон металлическими решетками.
Два охранника, с виду почти неотличимые друг от друга, азартно шлепали картами по приспособленной в качестве игрального стола крышке тумбочки. На стриженных под «ноль» головах игроков – засаленные кепки, на сутулых плечах – облезлые кожаные курки, на ногах – пузырящиеся в коленях хэбэшные штаны и стоптанные до дыр кирзачи. Сбоку тумбочки дремали прислоненные «калаши».
Хрипловатый тенор перемежался с зычным басом, разгоняя тягостную тишину:
– Вот тебе кудрявого!
– А я твоего кудрявого бабой!
– А козла бородатого сверху не хочешь? Лови! Гы-ы-ы!
– А на козырного чем ответишь?
– Погоди, щас отвечу, терпеть сил уже нет…
Штопор поднялся с табуретки, прервав любимое занятие. Ну а чем еще заняться на опостылевшем дежурстве? Карты хрястнул на тумбочку – рубашкой вверх, чтобы напарник не подглядывал. Постанывая от удовольствия, потянулся всем телом – давно надо было размяться, а то засиделся так, что ноги затекли. Затем бросил хронически недовольный взгляд на лампадку, свисавшую на цепи с вбитого в стену крюка. Ее слабый огонек почти не разбавлял уже въевшийся в душу мрак, сочившийся со стороны жутковатой Третьяковской. Это еще хорошо, что внутри вдоль внешней решетки выложен барьер из мешков с песком – хоть какая-то видимость защиты от выродков, обитавших по ту сторону.
Впрочем, как ни крути, а все равно неуютно до дрожи, место такое – проклятое.
Зато пайка за дежурства верная, голодным не останешься, а если больше ничего в жизни не умеешь, то твой удел – прозябать охранником. Ничего, давно уже пообвыкли. Можно даже сказать, что работенка непыльная. Сутки отсидел, двое гуляешь. Штопор шагнул к промежутку в барьере – там находилась решетчатая дверца, поэтому мешки отсутствовали. Расстегнув ширинку, принялся мочиться сквозь прутья.
Оставшийся возле тумбочки Крендель поморщился:
– Слушай, хорош уже туда гадить. Я, мля, не токсикоман какой-нибудь! Вон ведро с крышкой есть, туда и фигачь.
– Ишь ты, нежный какой! – насмешливо пробасил Штопор. – Не нравится – Учителю идею подкинь, давно тут пора все заложить наглухо. А мне так вольготнее, чем в вонючую парашу.
– Довыеживаешься, Штопор. Нечего морлоков свежаком дразнить.
Крендель сплюнул на пол, покрытый такой толстой коркой грязи, что угадать под ним мрамор было нереально. В чем-то Штопор прав – нормальных посетителей, с которых можно взять мзду за пропуск, с той стороны не было уже давным-давно, а вот отгонять потерявшее всякий человеческий облик отродье приходилось нередко. Но на рожон все равно нечего лезть! Видно же, что приятель просто храбрится, а на самом деле поджилки трясутся, когда приближается к этой решетке. Собственно, потому и подходит – удаль показать да нервы пощекотать себе и напарнику. Делает вид, что ему все малиново и фиолетово. Крендель неодобрительно покачал головой. Мужику уже тридцатник, а понятия о разумной осторожности никакого. Ничего, вот доживет до полтинника, как сам Крендель, может, поумнеет. Если успеет.
– Слышь, там, вроде, плещет опять. – Штопор настороженно замер у решетки, тщетно пялясь в кромешный мрак, в котором, как в бездонной пропасти, тонуло все, что находилось за эскалатором.
– Еще бы не плескало, баклан конченный! Ширинку-то застегни!
– Сам ты баклан! Я внизу что-то слышу, на станции! Как будто где-то льется и журчит!
– Так стекает же, губошлеп придурошный! По ступеням и стекает!
– Хорош на меня хавальник разевать, сам послушай!
– Гонишь ведь, – недоверчиво прищурился Крендель. – Опять покуражиться захотелось?
– Да ей богу не вру!
Это что-то новенькое, чтобы Штопор, да божился…
К решетке подходить близко не хотелось: на острые ощущения, в отличие от напарника, Крендель никогда не напрашивался. Хоть и заперта, и на мощный засов, и на здоровенный навесной замок, но… Ведь там, внизу – Мертвый Перегон, непроходимая для живых ветка, соединявшая Марксистскую и Третьяковскую, гребаная Обитель Мертвых.
Кренделю вспомнилось, как один из бичей, еще не окончательно пропивший мозги, пытался ему объяснить «интеллигентно»: типа, это такая сверхъестественная пространственная аномалия из чистого зла, по каким-то необъяснимым причинам запертая в перегоне между станциями. Любой, кто туда попадет, будет схарчен заживо, да причем многократно, и мучения его будут длиться вечно в этом материализованном аду. Впрочем, Крендель не мог вспомнить желающих сунуться туда по доброй воле. Станцию именно из-за близости с Мертвым Перегоном и забросили, и как оказалось впоследствии – верное было решение, ох верное.
Какое-то время после ухода с Третьяковской-Северной, чтобы «оздоровить» население Новокузнецкой, туда волевым решением Учителя выпихивали спившихся до потери облика алкашей, нищую шваль, больных и уродов со всякими отклонениями. Да и просто сумасшедших. Поначалу казалось, что они просто исчезают в бездонной утробе тьмы проклятой станции. Но потом к всеобщему ужасу выяснилось, что Мертвый Перегон по-своему позабавился с отверженными, и каким-то непостижимым образом появились страхолюдные морлоки – твари, лишь отдаленно напоминающие человеческое существо. Высылки на Третьяковскую решили прекратить, чтобы не подпитывать кошмарное «население» проклятой станции ни жратвой, ни новыми обитателями, но зло уже поселилось и обжилось. Теперь пугающее соседство с ним приходилось терпеть охранникам в отсечке, каждый день испытывая на прочность нервы. А время от времени – отгоняя особо назойливых «гостей» автоматным огнем.
И хорошо еще, что пока обходилось без людских потерь.
А тут еще эти скверные слухи – и все из-за Белого, болтливого недомерка из другой смены, большого любителя уходить в долгие запои… Ведь столько не зарабатывает, гад, чтобы упиваться до белой горячки, но как-то умудряется же. Вот после очередного бодуна, в такую же ночку ему и померещилось, что слышит какой-то плеск – так чуть в штаны не наложил и по всей станции «новость» разнес. Люди и так стараются не думать о заброшенной Третьяковской, проблем хватает без всяких Мертвых Перегонов. Есть, конечно, на Новокузнецкой народ зажиточный – из барыг или привилегированных блатных, эти-то живут припеваючи. Но большинству раз в день нормально пожрать – единственная радость. Если бы не Учитель, поддерживающий порядок железной рукой не хуже, чем воинствующие торгаши на расхваленной Ганзе, станция давно бы уже захлебнулась в кровавом и беспощадном бунте, когда все против всех, а правда только одна – у того, кто бьет на поражение первым.
Крендель вон сколько уже отдежурил, а никакого плеска не слышал. Поэтому в слухи не верил. А Белому как-то по пьяной лавочке здорово навалял – чтобы народ почем зря не будоражил, не пугал прорывом грунтовых вод и затоплением. Такими новостями панику поднять – раз плюнуть.
– Может, все-таки ходули свои кривые выпрямишь, а? – Штопора начинала злить недоверчивость напарника.
– Не гунди, ща гляну.
Прихватив на всякий пожарный «калаш», пожилой охранник нехотя покинул насиженный табурет. Ноги у Кренделя, изувеченные рахитом еще в детстве, задолго до Катаклизма и последовавших после него ужасов, и в самом деле были кривые – отсюда и погоняло. Браток на всякий случай пощупал ржавый навесной замок, убедился, что тот в порядке, затем выставил ухо сквозь прутья и боязливо прислушался, чувствуя, как невольно ускоряется сердцебиение. Прошло несколько секунд, а ему уже начало мерещиться, что мрак за решеткой дышит в лицо, словно огромное живое существо, шевелится и перетекает с места на место. Странные пугающие шорохи, пока еще далекие… едва слышный скрип ступенек эскалатора под легкими крадущимися шагами… нет, нет, это почудилось. Нет никакого скрипа, да и журчания тоже. Он отер дрожащей ладонью мгновенно взмокший лоб, ожег Штопора злым нервным взглядом:
– Ну, падла, за свои шуточки ответишь…
– Да ты чего, я…
– Тихо!
Крендель замер, резко вскинув руку в жесте, призывающем к молчанию.
Теперь он действительно услышал слабый всплеск. И еще. Словно где-то там далеко внизу накатывала на некое препятствие легкая волна. А потом – далекое «шлеп, шлеп» – шаги по мелкой луже. Морлоки, наверное, бродят, сучье паршивое, хороших людей пугают. Когда ж вы там все передохнете…
– Убедился? – почему-то хриплым шепотом спросил Штопор, попятившись.
Крендель торопливо кивнул, перекрестился давно забытым жестом:
– Только потопа не хватало… Ты представляешь вообще, что это значит?
– Типун тебе на язык! – Штопор, побледнев, тоже неумело сотворил крест. – Учителя нужно предупредить!
– Это само собой, щас наши сменщики причапают, и доложим.
– Да отойди ты нахрен от решетки! – голос Штопора, обычно низкий и густой, едва не сорвался на визг, прежней бравады как не бывало. – Чего прилип, будто салом намазано!
Вывалившись из рук Кренделя, автомат громко лязгнул об пол. Охранника вдруг рвануло назад, впечатало спиной в решетку. Он захрипел, пытаясь содрать обеими руками что-то невидимое со своей шеи.
– Эй, Крендель, ты чего, братан, – ошалело вырвалось у Штопора. – Хорош дурака валять…
Он хотел шагнуть к приятелю, но мгновенно сковавший внутренности страх заставил оцепенеть. То, что он принял за игру тени и света от колеблющегося огонька в лампадке, оказалось длинными черными пальцами. Протянувшись сквозь прутья решетки, они оплели, сжали горло Кренделя смертельными тисками. Его лицо стремительно синело от недостатка крови, глаза вылезли из орбит, уставившись на напарника в диком ужасе и мольбе о помощи. Тело охранника мелко затряслось, ноги подломились – но он не упал.
Кто-то держал его, стиснув в удушающих объятиях.
Кто-то, обитающий во мраке за решеткой.
Не помня себя, Штопор подхватил с грязного пола автомат приятеля, воткнул ствол между прутьев решетки. И, шуруя им, как поливочным шлангом из стороны в сторону, от души выдал длинную и оглушительную после тишины очередь – пока не щелкнул впустую боек. Удушливый страх отхлынул мутной волной обратно во мрак, испугавшись грохота и пламени. Что-то с шумом покатилось по лестнице вниз – не иначе, как труп морлока, пожелавшего вкусить свежей крови, но захлебнувшегося собственной.
Продолжая невнятно материться, Штопор подхватил осевшего ему на руки приятеля, быстро оттащил подальше от решетки. Похлопал по щекам, пытаясь привести в чувство. Голова Кренделя лишь безвольно склонилась набок. Штопор безумным взглядом уставился на его окровавленную шею: та выглядела так, словно охранник за те короткие мгновенья, пока его душил морлок, успел побывать в пыточной.
– Ы-ы! Тварь! Паскуда! Мразь!
Штопор рухнул на колени, рванул куртку на груди дружка, прижал ухо к сердцу.
Ощутив слабые толчки, радостно оскалился и вскочил. С лязгом отодвинул внутренний засов, запирающий выход на внутренней решетке, пинком распахнул злобно взвизгнувшую ржавыми петлями дверь. Увидев, что навстречу по лестнице с платформы уже спешно поднимаются несколько вооруженных братков из станционного патруля, встревоженных шумом в отсечке, кинулся обратно. Лихо взвалил отяжелевшее и неподатливое тело напарника на плечи, от лихорадочного возбуждения не замечая веса, и сломя голову понесся вниз по лестнице.
Патрульным ничего не оставалось, как шарахнуться в стороны.
– Сейчас, братан, мы тебя в больничку отволочем, потерпи, – бормотал под нос Штопор, с каждым шагом перескакивая через две ступеньки. – Только не подыхай, гад, с кем я еще буду по ночам козла забивать… даже и не думай, так просто от меня не избавишься!

* * *

– Пошла вон, зараза! Разгулялись тут, как у себя дома, ёханый бабай!
Крупная серая крыса недовольно пискнула, выскочила из гуляющего по путям желтого пятна света от налобного фонаря и бесследно исчезла в темноте.
– Они и так дома, Федя, – насмешливо заметила Наташка, двигаясь сразу за челноком по правую сторону от шпал.
– Федь, выключи свет на минутку. – Димка остановился, устремив взгляд в глубь туннеля.
– Это еще зачем?
– Выключи.
Как только болезненно яркий луч погас, тьма радостно всколыхнулась, надвинулась на людей, навалилась непроницаемым покровом, заглатывая обратно отвоеванное фонарем пространство. Для Кротова все исчезло – и обшарпанные стены туннеля, и обвисшие обрывки кабелей на монтажных крючьях, и ржавые рельсы с утопающими в мусоре шпалами.
Но глаза искателя, потеряв источник искусственного света, адаптировались почти мгновенно. Он заметил, что крыса – розоватый силуэт на фоне призрачных сумерек – и не думала смываться, а лишь отбежала к стенке туннеля. Теперь, схоронившись за бетонным выступом, она внимательно, без малейшей боязни наблюдала за людьми алыми бусинами глаз. Но заинтересовал сталкера не зверек – свет фонаря мешал толком рассмотреть то, что находилось впереди. Теперь он убедился, что ему не показалось. Да и ощущения подруги, которые он впитывал непрерывно, подтвердили его собственные наблюдения.
– Привал, Федя.
– Какой еще привал, Димон?! – возмутился Фёдор, кинув по сторонам беспокойный взгляд и ничего, естественно, не разглядев в окружающей тьме. – Кто в здравом уме в туннелях привалы устраивает?! Жить надоело?!
– Надо кое-что обсудить. – Димка повел плечами, поправил лямки рюкзака, оттягивавшего спину. Снимать не стал, рассиживаться долго он здесь не планировал.
– А мы что всю дорогу делаем? Анекдоты травим?!
– Послушай, мы прекрасно понимаем, что ты весь на нервах, – успокаивающим тоном заговорила девушка, чувствуя настроение Димки и необходимость вмешаться, поддержать его. – Но время сейчас тратишь именно ты. Просто выполни нашу просьбу. Хорошо?
Фёдор с сокрушенным вздохом нащупал рукой рельсу и уселся сверху. Пристроив ружье на коленях, торопливо потянулся за куревом. И как только снова увидел в отсветах огонька зажигалки силуэты спутников, рассевшихся на рельсе напротив, рядышком друг с другом, удовлетворенно хмыкнул, немного успокаиваясь.
– Прямо, блин, идиллия! Влюбленная парочка в парке на скамейке. Черт, Димон, никак не привыкну к вашим причудам. Сильно вы изменились, если честно. Иной раз кажется, что и не знаю я вас совсем. К нам точно тут никто не подкрадется и не вцепится в зад?
– Если хочешь, чтобы я присмотрел за твоей спиной, просто не включай свет, – миролюбиво посоветовал Димка. – Мешает.
– Да уж, Димон, ходячий ты наш тепловизор, – выдыхая струйку вонючего дыма, усмехнулся Кротов. – Удобная штука это твое ночное зрение. Я, блин-оладушек, и с фонарем спотыкаюсь, а ты топаешь, словно по ярко освещенной станции. Наташ, а ты как ориентируешься? Я ж не слепой, давно заметил, что и ты ведешь себя вполне уверенно.
– На звук, Федь, – негромко отозвалась из темноты девушка, и по ее тону чувствовалось, что она улыбается.
– Вот же связался с суперменами на свою голову. – Кротов покачал головой, и огонек сигареты, зажатой в зубах, вычертил сплющенный символ бесконечности. – Когда все это закончится, придется лечиться от комплекса неполноценности. Ладно, так о чем вы хотели поговорить?
Димка упер рамочный приклад «Бизона» в щебень, придерживая в вертикальном положении за шнековый магазин – привык, чтобы оружие всегда было под рукой и наготове. Свой «Бердыш» он отдал девушке еще в начале пути, как только они ускользнули с Павелецкой. Оружие ей было знакомо, если что, запросто управится. Фёдор, конечно, прав, и в туннелях не следует вот так останавливаться, но пока Димка контролировал ситуацию. Из зверья поблизости – лишь несколько любопытных крыс, которые к измененным относились вполне дружелюбно и пока не рассматривали их в качестве банальной жратвы.
Каким-то образом Сотников понимал, что если он не даст им повода думать иначе, паритет так и останется. Инстинктам в последнее время сталкер доверял безоговорочно. И удивительно, как быстро восстанавливаются силы. Словно и не было ни многочасовой ночной вылазки на поверхность, ни стрельбы и беготни по снегу, ни падения с дрезины, врезавшейся на всем ходу в химеру. Он еще ни разу не ощущал такого прилива энергии, как сейчас, и гадал, что именно его вызвало.
Может быть, изменения, которые происходили в его организме?
Хотя и прошло уже почти два месяца новой жизни, думать об этом все еще было как-то странно, непривычно. Непривычно чувствовать себя не таким, как все. Наверное, все проще, а он лишь усложняет. Рискованное решение пойти наперекор планам Шрама, взять контроль над ситуацией в свои руки и, наконец, что-то сделать для них с Наташей, а не для всех остальных – могло ли это послужить вдохновением? И если да, то значило ли это, что он сейчас на верном пути? Наверное, да. Потому что он чувствовал, что и Наташа сейчас гораздо спокойнее, чем в тот момент, когда они встретились на платформе Павелецкой. И девушка тоже совсем не устала, а наоборот, удивительным образом набралась за время пути сил. Внутреннее напряжение, изматывавшее их обоих в последнее время, растворилось в какой-то необъяснимой уверенности – они все делают правильно. Они и правда менялись. В лучшую или худшую сторону… Об этом судить пока рано, да и думать страшновато, если честно. Но изменения происходили, и игнорировать их было бы глупо. Так же глупо, как и рассказывать неизмененным, что сейчас с ними творится. Знать бы еще, что именно они сейчас делают, и не выйдет ли им это путешествие боком… Вот уж задачка. Задачка, рассчитанная на доверие к голой интуиции.
– Чего молчишь, Димон? – Фёдор стряхнул пепел, алыми искрами разлетевшийся под ногами. – Давай как-нибудь побыстрее, не хочу я здесь засиживаться.
– Скажи, Федь, – задумчиво обронил Сотников, – до сих пор жалеешь, что ничем не смог помочь, когда нас передавали Ганзе на этой самой Новокузнецкой?
– Ты что, уже и мысли читаешь? – с некоторой оторопью поинтересовался Фёдор.
– Простая логика. Ты сам сказал, что вызвался на это задание, хотя кандидаты были и получше. Ты не шпион, не диверсант, даже не сталкер. Простой челнок.
– Не такой уж и простой, а представитель Бауманского Альянса…
– По торговым делам. Я ведь сейчас не о должности, Федь, а о том, что ты умеешь, а чего – нет. Прогулкой это задание не назовешь. Так жалеешь?
– А ты как думаешь? – Фёдор снова затянулся, помрачнев.
– Хочешь дружеский совет? Забей. Ты ничего не мог изменить, когда договаривались такие большие дяди, как Каданцев, Учитель и Леденцов. Если уж на кого мне зуб точить, так это на отца.
– Все еще злишься?
– Это не злость. – Димка немного помолчал, подбирая подходящие слова. – Не злость, нет… Попытка понять, что сейчас происходит на самом деле. Давай-ка я тебе вкратце расскажу, как сам это вижу. С твоих слов выходит, что отец воспылал желанием вернуть нас на Бауманку, не считаясь с прежними договоренностями. Но почему такое горячее желание возникло именно сейчас, ты не говоришь. Ладно, этот сомнительный момент пока опустим. Маршрут вы нам предварительно пробили и с главами станций договорились… за спиной Шрама. А вот в это уже верится с трудом.
– С каких это ты пор сомневаешься в возможностях разведки Бауманского Альянса?
– С тех самых, когда мы не смогли вернуться домой, но сейчас не об этом речь. Федь, ты вообще представляешь, сколько народа сейчас знает о вашей задумке?! Может, поэтому и сорвался план забрать нас с Таганской и увести по поверхности? Почему именно в этот день Шрам решил отправить нас на Павелецкую, под якобы уважительным предлогом – защитить от происков врагов в Совете? Ты не находишь, что это слишком подозрительное совпадение?
– Ёханый бабай, Димон, ну вот зачем ты это сказал? Ты кого угодно заставишь сомневаться.
– Не исключено, что Шрам вас обыграл, – продолжал гнуть свою линию Димка. – И сейчас проводит на Таганской тотальную чистку всех неблагонадежных элементов. Много там наших сейчас?
– Только наемники. И сталкеры со стороны. Ты же знаешь, у нас всегда напряженка с людьми…
– Ну так попрощайся с ними.
– Да тьфу на тебя! – Заметно расстроившись, Фёдор щелчком запулил окурок за спину. Да так удачно, что тот едва не вписался в мордочку внимательно подслушивающей крысы. Крыса ловко увернулась, а Фёдор, естественно, ничего не заметил. – Ладно, допустим, Шрам все-таки узнал, что задумали бауманцы. Но какой смысл вас прятать именно на Павелецкой? По мне, так проще сделать вид, что ему ничего не известно. А потом заманить в западню и переловить всех виновных прямо на Таганской.
– А зачем ему поднимать шум на все метро? – резонно заметила Наташа. – На месте Виктора Викторовича я тоже постаралась бы все сделать по-тихому.
– И ты туда же, Наташка. Что вы тут вообще себе навоображали? Что круче всех? Операцию разрабатывали серьезные люди, а не такие незрелые личности, как вы.
– Серьезные люди, говоришь? – вкрадчиво переспросил Димка. – А почему эти серьезные люди сперва не предупредили нас? Неужели обязательно было вытаскивать обоих одновременно?
– Да ты сам подумай. Если вытаскиваем только одного – второй попадает под замок. И тогда все становится гораздо сложнее. А насчет Шрама ты все же ошибаешься. Если он был в курсе планов Бауманки, то зачем позволил мне увязаться с ним на Павелецкую?
– Чтобы отсечь змее голову, это же элементарно, – снова вставила Наташка.
– Верно, – кивнул Димка. – Ты же координатор операции. Без тебя она просто не начнется.
– Тогда он должен был понимать, что я расскажу о заговоре вам, – мрачнея все больше, все же продолжал спорить Фёдор, не столько убеждая спутников, сколько самого себя. – Ты переоцениваешь его возможности. Он же тебе рассказывал, какие у него проблемы. А значит, мы были правы, когда захотели вас забрать. Только сделать это следовало еще раньше.
– Не дает мне покоя одна мысль, Федя, – задумчиво обронил Димка. – Слишком легко ушли. Словно Шрам на это и рассчитывал.
– Ты, блин, своей паранойей меня не заражай, ладно?! – возмутился Кротов. – Хоть раз в жизни может быть удача на нашей стороне? Просто удача? Послушай, мы уже в десятый раз обсуждаем…
– И я тебе в десятый раз говорю, что возвращение на Бауманку ничего не решит.
– Да почему?! Димон, тебе не приходило в голову, что пора уже завязывать с геройством в одиночку?
– Федь, а тебе не приходило в голову, что я мог забрать Наташку в любой момент и без вашей спасательной операции?
– Это ты так шутишь? – недоверчиво спросил Фёдор, и без того чувствующий себя неловко после всех доводов младшего напарника.
– Спасатели вы хреновы, – Димка покачал головой. – Разведка и шпионская деятельность – не ваша стихия. Ты ведь и сам прекрасно знаешь, почему мы оставались на Таганской.
– Потому что дали Леденцову слово, – негромко напомнила девушка.
– Вот именно, – оторвав правую руку от «Бизона», Димка с силой хлопнул по колену. – Отец от меня и Наташки отказался, потому что хотел сохранить статус-кво своего любимого Бауманского Альянса… Тихо, Федь, не спорь. Богатство и самостоятельность Бауманки основаны на продаже оружия. Но у нас всегда были конкуренты, мечтающие нас потеснить. А слухи о странной болезни могли здорово подпортить репутацию Бауманки, отпугнуть заказчиков. Ганза же все устроила так, что наши проблемы остались тайной за семью печатями для всех остальных. Именно поэтому мы и не дергались, не хотели вам навредить. Если вздумаем переиграть ситуацию – нам все припомнят: и кто мы такие, и как Панкратова грохнули. А он, заметь, не рядовым бойцом был, а начальником службы безопасности Таганки, как Леденцов сейчас.
– Тогда почему ты решил нарушить это слово сейчас? – Фёдор непонимающе нахмурился.
Димка немного помолчал. Пожал плечами:
– А кто сказал, что я его нарушил? Нам нужно лишь кое-кого повидать на Новокузнецкой.
– Так это не побег?! – Фёдор даже привстал, пораженный этой новостью, но снова плюхнулся на рельс.
– Да не дергайся ты так. Пока это просто прогулка, Федь. Самоволочка. А там видно будет. Я одного с вашим супер-заговором не пойму – почему именно сейчас отец вдруг передумал и решил нас вытащить с Ганзы? Можешь мне это наконец объяснить? Или он просто вдруг вспомнил, что Наташка все еще его дочь? Про себя я уже молчу, приемыш – он и есть… приемыш.
– Хорош уже волну на него гнать, Димон, – проворчал Фёдор. – Не надо делать из него чудовище, раз и сам прекрасно понимаешь все причины, по которым…
– Федь, что происходит на самом деле? – перебила его Наташка, с трудом сдерживая напускное спокойствие. – Папа… еще жив?
– Да тьфу на тебя, Наташка! – возмущенно вскинулся челнок. – Надо же такое удумать…
– Федя!
– Да жив, жив, – Кротов успокаивающе замахал руками. И тяжело вздохнул, признаваясь: – Только плох он.
– Преемник, значит, понадобился? – понимающе усмехнулся Димка.
– Да забудь ты свои обиды, пацан. Он просто хочет вас вернуть. Обоих. Последняя воля умирающего. Дошло, наконец?
И Фёдор сердито умолк.
Наташка после этих слов сразу притихла. Димка нашел в темноте прохладную ладошку девушки, накрыл ее своей, стараясь молча приободрить, поделиться сочувствием. Он давно уже понял, что происходит. Но одно дело – понимать, а другое – услышать подобное признание.
– Умеешь ты порадовать…
– Не хочешь услышать неприятные ответы – не задавай неприятные вопросы. – Фёдор говорил теперь жестко, резал короткими фразами, отбросив прежнюю игру в дурашливость. – Приболел он. Слег еще недели две назад, с сердцем плохо. Альянсом уже не руководит, полномочия передал Каданцеву… Да не о том мы сейчас говорим! Как бы то ни было – вы уже не у Леденцова. И надо думать, что делать дальше. Вряд ли Леденцов обрадуется вашей самоволке. Вот что я предлагаю. Раз все так через задницу вышло, то наши планы придется скорректировать… – Фёдор решительно сдернул с плеч брезентовый чехол, похлопал по нему ладонью: – Видишь этот ствол?
– Вижу. Всю дорогу пыжишься и таинственность наводишь, не даешь глянуть. Можно подумать, я ВСК-94 никогда в жизни не видел.
– Ёханый бабай… – оторопел Фёдор. – Как ты догадался?!
– Да у тебя на морде лица написано, Федь, – не остался в долгу Димка, хотя шутка, учитывая обстоятельства, вышла невеселой.
– Да, блин, а серьезно?
– Вот ты говоришь, что я изменился, но не понимаешь, насколько, – задумавшись о своем, нехотя пояснил искатель. – А все просто, Федь. Брезент и металл излучают по-разному, поэтому для меня с самого начала твоя снайперка не была тайной. А теперь выкладывай уже все свои доморощенные секреты.
– Вот черт, – Фёдор сконфуженно поскреб пятерней затылок. – Ладно, ближе к делу. Слышал, какие нынче охотничьи забавы проводятся на Пролетарской?
Димка кивнул. Еще бы он не слышал, все-таки в Ганзе обитает. Среди руководящей элиты различных группировок было немало любителей специфических развлечений. А в Ганзе нашлись расчетливые и изобретательные дельцы, превратившие Пролетарскую в охотничьи угодья. Специальные отряды егерей отлавливали мутантов на поверхности, чтобы «охотники» смогли пострелять по тварям в свое удовольствие из хорошо защищенных укрытий, без особого риска для жизни. Будто этих мутантов в метро и без того не хватает…
– Чистой воды извращение, которое почему-то превратилось в модную нынче тенденцию, – вторя мыслям Димки, презрительно усмехнулся Фёдор. – Дорвавшись до власти, многие капитально бесятся с жиру. Короче, ствол по нынешним временам редкий, и я должен был передать его в качестве аванса… нужному человеку на Таганской. Да вижу, что надо думать уже иначе, сделка-то сорвалась. Так вот, презентую-ка я его Учителю, я слышал, он тоже иногда посещает Пролетарскую. Попробую договориться о поддержке уже с ним. Как представитель Альянса, я многое ему могу пообещать. Братки, к примеру, никогда не упускали случая получить дармовое оружие. Уверен, что у нас найдутся общие интересы. Возьмем у Учителя людей для сопровождения и двинем домой по поверхности. Ну как тебе план?
– Мы подумаем, Федь.
Димка переглянулся с Наташкой.
Почему-то ему не хотелось рассказывать Фёдору о собственном плане, связанном с дикими. Не хотелось лишний раз разочаровывать старого друга. Да и не исключено, что именно так и придется сделать, если дикие все-таки решат сохранить свои тайны, несмотря на оказанную им помощь.
Димка встал, подхватил «Бизон», машинально отряхнул от ржавчины штаны. Глядя на него, спутники тоже поднялись.
– Хотя… ладно. Сделаем так – заглянешь к Учителю сам, поболтаешь по душам, а мы с Наташей потихоньку двинем через станцию. Если что пойдет не так, сразу ускользнем в туннель, и поминай как звали.
– Ох и подозрительный ты стал, – Фёдор одобрительно похлопал парня по плечу. – Молодец, осторожность еще никому не помешала.
– Пойдешь первым, хорошо? А мы подождем минутку и двинем следом… своим способом.
– Своим способом? Это еще как?
– Долго объяснять. За нас не беспокойся, никто не заметит. И давай сразу к Учителю, Федь. Посмотрим, что дадут твои переговоры.
– Да сейчас-то нам зачем разделяться, Димон? Мы же еще…
– Так станция рядом, – улыбнулся Димка. – Пост метров через сто. Поэтому мы здесь и обсуждали, что к чему.
– Вот же супермены чертовы! Ладно, догоняйте.
Кротов включил налобный фонарь и решительно двинул в сторону станции, следуя за прыгающим по путям зайчиком.

* * *

Оживленная повседневная суета и людской гомон говорили сами за себя – Новокузнецкая давно проснулась. Подниматься на платформу бауманцы не стали – там, в гуще людей, намного сложнее отводить внимание от себя, а светиться раньше времени не хотелось. Не та эта станция, где стоит мозолить глаза местным обывателям.
Поэтому парень и девушка неторопливым шагом следовали вдоль платформы по правому пути, который был оставлен для проезда транспорта, в отличие от левого, приспособленного под блошиный рынок. Шли и чутко прислушивались к тому, что творится на станции. Ориентировались больше на чутье, чем на зрение, – край платформы возвышался на уроне груди, а большая часть пространства между прямоугольных арок, образующих шеренгу массивных пилонов со строгими вертикальными линиями, была заставлена или палатками, или навесами, или огорожена ширмами из брезента – хоть какая-то защита от сквозняков. Так что с пути почти ничего не разглядишь, зато и их никто не видел.
Первый блокпост, метрах в сорока от станции, на котором дежурили двое, прошли без проблем.
Братки так увлеченно обсуждали вечную животрепещущую тему – несчастную любовь одного из них, что ни черта не заметили. А до блокпоста на другом конце топать еще прилично, к тому же охранники больше смотрят на подходы к Новокузнецкой. Следить за тем, что происходит на самой станции – это уже обязанности внутреннего патруля.
– Все еще ничего? – одними губами спросила Наташка.
Димка нетерпеливо дернул головой, не останавливаясь.
Большая часть платформы уже позади – прошли и оружейные развалы, и сутенерские притоны, где практиковалась торговля телами для сексуальных утех – как женскими, так и мужскими. Миновали закусочную, источавшую дразнящий аромат жареных грибов. Уже потянулись жилые палатки, и скоро покажется ринг, где жители станции любили выпускать пар на кулачных боях…
А диких он так и не почувствовал.
Димка заволновался уже не на шутку. Неужели опять осечка, и они просто опоздали? Нет, маловероятно. Не могли караванщики так быстро распродаться и уйти. Должны же они когда-то отдыхать, ведь путь у них позади нелегкий. К тому же на поверхности сейчас день, и хотят они того или нет, а хотя бы несколько часов на станции перекантоваться придется, прежде чем тронуться в обратный путь до Автозаводской. Скорее всего, они уже спят, поэтому ощущение ауры Первого, командира диких, которую Димка запомнил довольно хорошо, не прощупывается с такого расстояния. Все-таки придется подниматься на платформу…
А может, они не нашли, что хотели, и ушли дальше, на Театральную? Вот тогда полный облом. Ведь к красным, если верить Шраму, им нельзя. План-то был простой – найти диких, поговорить, и уже потом, в зависимости от полученной информации, думать, что делать дальше. Например – вернуться к Шраму и дальше влачить подневольное существование, убивая день за днем в поисках таких, как они сами. Или пробиваться на Бауманку, заставив родной Альянс пойти на конфликт с Ганзой. Но Димку больше всего манил третий вариант. Ему не хотелось ни к Шраму, ни на Бауманку. Да и вообще метро давно осточертело. Если его связь с Наташей лишь крепла день ото дня, то связь с обычными людьми таяла, истончалась. Он все меньше чувствовал себя ответственным за их судьбы, вопреки заветам Натуралиста. Измененные должны строить свою жизнь сами.
– Дим, – взволнованно шепнула Наташка, хватая его за локоть. – А сейчас? Это то, о чем ты мне рассказывал? Именно так и было, на поверхности? Словно встретил давнего знакомого? Так это и работает, да?
Димка чуть не споткнулся. Да, он тоже почувствовал. Но не диких, нет.
Он посмотрел в расширенные от тревожного удивления глаза Наташки, продолжая прислушиваться к ощущениям, кивнул. Да, так и было. А еще – словно ноющая заноза засела в груди.
– Да. Наш. Здесь наш. Ты понимаешь, что происходит?
Они обменялись взволнованными взглядами.
– Два месяца ничего, и вдруг второй случай за сутки. Что-то важное происходит, Дим.
Им не пришлось обсуждать, что делать, это и так было ясно. Такой шанс упускать нельзя, невозможно.
До ступенек, ведущих с пути на платформу в конце станции, было еще далековато, поэтому, не сговариваясь, решили сократить путь. Выбрав ближайший свободный участок, Димка подсадил девушку, помог забраться на платформу, затем Наташка помогла забраться ему самому, подхватывая за руки и плечи. После физически изматывающей работы в госпитале Ганзы, где ей приходилось возиться с ранеными, в том числе и тяжелыми, лежачими, ее мышцы заметно окрепли. А в Димке сейчас энергия и так бурлила через край, так что взлетел, даже не почувствовав усилий.
Ориентируясь на ощущение, как на путеводную ниточку, быстро, но не забывая внимательно поглядывать по сторонам, двинулись вперед. Миновали ряды палаток и вышли к бывшим служебным помещениям в торце станции. Люди, которые встречались им по пути, не обращали на них внимания – парень с девушкой скользили мимо, словно тени. В прошлое посещение Новокузнецкой, когда «высокие» стороны договаривались об их судьбе, Димка с Наташей под охраной отсиживались в лазарете, который располагался в служебке справа. След вел именно сюда.
И на этот раз лазарет не охранялся.
Они прижались к стенке, пропуская патруль – двух угрюмого вида братков, вооруженных охотничьими ружьями. А затем, по-прежнему никем не замеченные, юркнули за дверь.
Выделенное под лазарет помещение вмещало лишь четыре потрепанные кушетки, две дальние сейчас были заняты. Справа дрыхнул совсем еще молодой паренек в потрепанной одежке, с «калашом» вместо подушки. Он Димку не заинтересовал, его взгляд безошибочно уперся во второго пациента – пожилого мужчину, по подбородок накрытого ветхим одеялом.
Искатель не заметил, как оказался рядом, всматриваясь в незнакомое лицо. На вид – около пятидесяти, но, скорее всего, выглядит старше своего возраста – лишения еще никому молодость не продлевали.
Наташа положила поверх одеяла медицинскую сумку, прижала ладонь ко лбу пациента. Жар. Это еще ни о чем не говорило. У человека температура может подняться по множеству причин, например, банальное ранение или простуда, и сейчас самый верный диагноз – их собственные ощущения. Девушка решительно откинула край одеяла, собираясь проверить пульс на шее – но с тревогой увидела, что та почти вся покрыта вязкой почерневшей коркой крови. Пришлось стянуть одеяло больше. Незнакомец оказался обнажен до пояса, и все его тело было изранено – жутковатые следы от когтей вспороли плоть на ребрах, располосовали правую часть груди и левое плечо. Кровь уже почти запеклась, и лишь немного сочилась из самых глубоких ран – видно было, что человек пострадал недавно. Сталкер? Или перепало где-то в туннеле?
Крайне неприятная картинка.
Димка почувствовал легкую тошноту, а Наташке, вон, хоть бы хны – привыкла в госпитале и не к такому. Он только сейчас заметил, что майка и рубашка незнакомца валяются рядом с кушеткой – одним комком, рваные и окровавленные. Видимо, ему уже пытались оказать первую помощь, но то ли передумали, то ли что-то отвлекло. Или просто не оказалось нужного количества перевязочных материалов, и лекарь отправился за ними. Наташа торопливо распаковала сумку, достала бинты и средства для обработки ран, а Димка скинул рядом с тряпьем рюкзак, чтобы помочь девушке.
– Эй, а вы кто?
Димка резко оглянулся, машинально нащупывая рукоятку «Бизона».
Хотя гости старались вести себя тихо, дремавший на соседней кушетке парнишка привстал и теперь с сонным удивлением разглядывал их обоих. Правда, в отличие от гостя, хвататься за оружие не спешил. Совсем еще зеленый – лет четырнадцать-пятнадцать. Лопоухий, белобрысый, на верхней губе едва наметился пушок. Чумазый – лицо давно не видело мыла. И голос цыплячий – тонкий, высокий, режет слух, заставляя невольно морщиться. Димка чувствовал отчаянную усталость мальчишки, желание рухнуть опять на кушетку и забыться сном, но присутствие чужаков того тревожило и смущало.
– Тебя как звать? – спросил Димка, налаживая контакт и делая знак Наташе, чтобы продолжала заниматься раненым.
– Кирпич… Эй, вы не ответили, вы кто? Я вас на станции раньше не видел… – взгляд паренька упал на эмблему, нарисованную на боку медицинской сумки – белый крест на фоне коричневого круга. – А, так вы с Ганзы, что ли? За вами Учитель послал, да? А когда это вы успели добраться… О черт, а сколько я уже здесь дрыхну?
– Тише. Успокойся. Кто этот человек? – Димка кивнул на пациента, которому Наташа перебинтовывала шею.
– Да откуда я знаю? – вздохнул паренек, сразу погрустнев. – Мы его на поверхности нашли. В многоэтажке. Вичуха притащила, а мы отбили.
У Димки при этой новости прямо глаза на лоб полезли. Он ошеломленно переглянулся с Наташей, чувствуя, как резко подскочило сердцебиение. Просто невероятное, немыслимое стечение обстоятельств. Этот человек – не еще один носитель «быстрянки», а все тот же, тот самый незнакомец с Автозаводской!
– А потом Оспа погиб, наш старшой, – продолжал сонно и путано бормотать паренек, оказавшийся юным сталкером. – Хомут хотел чувака прикончить, чтобы не тащить. А я не дал, за него Оспа перед смертью просил. Он, гад, помогать мне не хотел, я уж думал, бросит меня с раненым и уйдет… Я ж один ни в жизнь не дотащу…
– Видимо, не бросил, – понятливо кивнула Наташа.
– Не-а, не бросил, – тоже закивал мальчишка.
– А сам-то что здесь делаешь? Ты вроде в порядке.
– Сторожу. – Парнишка перевел смурной взгляд на раненого. – Вот его и сторожу. Хомут на всю голову ненормальный, может передумать в любой момент… Он все приличные шмотки этого типа прикарманил, и куртку, и разгрузку с боеприпасами тоже, – с обидой добавил Кирпич. – Мне ничего не досталось, а я всю дорогу тащил… А потом Хомут за Бухалычем пошел, костоправом нашим, а я на всякий случай остался…
Димка присел на край кушетки, заставив пацана немного подвинуться. Прикоснулся рукой к его плечу и проникновенно заговорил:
– Успокойся, мы не причиним ему вреда, мы ему поможем. А ты пока отдохни, ты ведь очень хочешь спать, у тебя глаза слипаются. А как проснешься, с ним все будет в порядке.
– Да, конечно…
Мальчишка послушно положил голову обратно на автомат, прикрытый лишь вязаной шапочкой, сомкнул веки и ровно засопел.
– Готов. Чувствую, времени у нас немного, в любой момент этот самый Хомут лекаря притащит.
– Да, сейчас. Раны скверные, но кровотечение, вроде, остановилось. Я постараюсь обработать как смогу…
– Нет. Можем не успеть. Наташ… сможешь ему помочь по-своему?
– Не тот день, Дим, – девушка виновато улыбнулась. – Ты же знаешь, я пока это не контролирую. Приходит и уходит. Сегодня, когда ты был на поверхности, фазы и поменялись.
Хреново. Да, Димка это знал. Наташа ему рассказывала, что ей несколько раз удавалось спасать в госпитале людей, на которых врачи ставили крест. Буквально вытаскивала с того света. По ее словам, накатывало такое состояние спонтанно. Просто вдруг понимала, что может это сделать. И делала. Крайне некстати, что сейчас она не в той «фазе», но ничего не попишешь… «Сегодня, когда ты был на поверхности…» Что-то в этих словах зацепилось за сознание парня, но сейчас имелись более насущные дела, не до отвлеченных размышлений.
– Ладно, дегов у нас все равно нет, придется рискнуть так. – Димка резко встал с кушетки, шагнул к девушке и без малейших колебаний принялся закатывать рукав на правой руке. – Давай, бери у меня кровь. Тогда, на поверхности, Анюта спасла мне жизнь. Придется проверить на практике, сработает ли этот способ еще раз.
– Дим, я ему вообще-то противостолбнячную собиралась вколоть.
– Это подождет.
– Уверен? Как-то страшновато, если честно. Мы ведь никогда этого не делали. А вдруг ему… хуже станет?
– Послушай. У меня первая группа крови. Ты сама мне рассказывала, что такую кровь можно кому угодно вливать, ничего плохого не будет. Если как вакцина не сработает, то и вреда не нанесем.
Наташа по-прежнему колебалась. Тем не менее порылась в сумке, достала жгут, открыла коробочку со шприцем, подобрала подходящую иглу из набора. Затем наложила выше локтя поверх рукава жгут. Димка, знакомый с процедурой, несколько раз энергично сжал и разжал пальцы, заставляя вены внутри локтевого сгиба проступить четче.
– Знаешь, чувствую себя, как воришка в чужой палатке, – неловко усмехнулась девушка. – Спасать украдкой, когда никто не видит, – это странно. Как-то неправильно.
Автоматная очередь заставила обоих вздрогнуть.
Приглушенный расстоянием, но отчетливо узнаваемый звук стрельбы прозвучал где-то на станции. Затем послышались отдаленные крики – злые и испуганные. Не прерывая занятия, Наташа с тревогой глянула в сторону двери.
– Не останавливайся, – поторопил Димка, обеспокоенный не меньше. – Нас это не касается. Не думаю, что проблемы возникли у Фёдора, скорее всего, что-то местные не поделили.
– И все же, Дим… Я чувствую, что с ним что-то не так.
– Конечно, с ним что-то не так. Ведь у него ЦД, и это его убивает! Ты сама напомнила, что мы никого еще не обращали, так откуда нам знать, что именно мы должны чувствовать при этом? Наташ, я не собираюсь его терять еще раз. Нельзя упускать шанс увеличить нашу «семью», начать все сначала. Да просто помочь. Ведь именно мы в силах ему помочь, а не жалкие достижения медицины метро. Не просроченные таблетки и доморощенные примочки здесь, на Новокузнецкой, и не экспериментальные инъекции на Таганской. Там он лишь станет подопытной крысой. Ничто не изменит его сути, кроме нашей крови.
– Я это все понимаю, Дим, – девушка хмурилась. – Но что-то не дает мне покоя. Сложно объяснить.
– Время идет, Наташ! – теряя терпение, подстегнул Димка.
С тех пор, как они стали измененными, им редко приходилось спорить, ведь чувства и желания друг друга каждый понимал и без слов. Но сейчас… У него тоже крепло чувство, что с этим носителем ЦД что-то неладное, но он по-прежнему списывал это на их с Наташей неопытность в подобных делах. И не собирался сдаваться из-за каких-то смутных подозрений, которые нельзя было даже толком объяснить.
Чувствуя решимость парня, девушка уступила – так ловко и быстро ввела в вену иглу, что Димка почти не почувствовал укола, хотя игла ему показалась длиннющей, жутковатой на вид. Затем наступила очередь заняться незнакомцем. Процедура со жгутом и шприцем повторилась. Вены у раненого оказались выпуклые, крупные, искать и колоть наугад не пришлось. Убедившись, что все идет нормально, Димка расправил рукав, подхватил «Бизон» и двинулся к выходу – шум за дверью не прекращался и, кажется, даже приближался к лазарету.
– Я гляну на всякий случай, а ты заканчивай.
Выйти он не успел. Дверь распахнулась внутрь от пинка, и в лазарет ввалился мужик, втаскивая на плечах пострадавшего. Браток определенно находился в отключке, его голова безвольно болталась на шее. Димка отреагировал мигом – отступил назад и постарался встать так, чтобы заслонить девушку спиной. Ни к чему посторонним видеть, что именно Наташа вкалывает пациенту.
Отчаянно матерясь под нос, мужик свалил ношу на свободную кушетку у входа, похлопал подопечного по щекам, и, не заметив никакой реакции, наконец обратил диковатый от переживаний взгляд на присутствующих. В глазах мелькнуло узнавание:
– Ну?! – тяжело дыша, заорал он рокочущим басом во всю глотку. – Какого хрена стоим?! Помогите ему кто-нибудь, черт бы вас побрал! Где Бухалыч носится, сука педальная, почему не на месте, когда он нужен?! И чего вы тут делаете, туристы хреновы?!
– Я тоже рад тебя видеть, – Димка невольно хмыкнул, узнав обоих охранников. В прошлый раз, когда они спасались бегством через Мертвый Перегон на ганзейском электровозе, именно эти типы впустили их на станцию с Северной. Учитывая, что морлоки уже дышали в затылок и вот-вот готовы были сожрать залетных гостей, Димка был даже благодарен этим парнягам за спасение. – Что с Кренделем, Штопор? Кто ему так шею ободрал?
– Морлоки, падлы! – тоскливо выругался Штопор. – Опять нюх потеряли, давно их не жгли…
Димка глянул через плечо и, убедившись, что Наташа уже спрятала шприц обратно в коробку, попросил:
– Наташ, посмотри бедолагу.
– Конечно, сейчас…
Глухо хрястнув, дверь снова резко распахнулась, едва не слетев с петель. Человек, который с нею обошелся так бесцеремонно, похоже, препятствия просто не заметил в силу своих впечатляющих габаритов. Целеустремленно выставив правое плечо вперед, которое и послужило импровизированным тараном, в лазарет ворвался сам пахан Новокузнецкой.
Стать его троллеобразной комплекции словно возмещала недостаток в небольшом росте – кожаная куртка, казалось, вот-вот затрещит по швам на широченных плечах. Учитель никогда не застегивался – полы куртки просто не сошлись бы на выпуклой бочкообразной груди и солидном пузе. И при этом – совершенно обычного размера голова с сухим морщинистым лицом, смотревшаяся на фоне могучего торса как-то инородно, будто ее приставили к плечам от совершенно другого человека.
Судя по хмуро сведенным к переносице кустистым бровям, Учитель определенно искал, на ком бы сорвать плохое настроение. Тут он увидел в помещении гостей и остановился как вкопанный. Гнев сменился искренним удивлением: выцветшие от старости губы растянулись в щербатой ухмылке:
– Ну вот, Федя, а ты говоришь, что не знаешь, где твои приятели.
– Так я и не знал. – Фёдор Кротов с озабоченным видом выглянул из-за спины Учителя. – Интересно, и что это вы тут делаете, а, Димон?

Глава 10
Перерождение

Ему снились черные сны.
Не было ни осознания себя, ни мира вокруг.
Пустота и тьма, и он в этой тьме – в полном одиночестве. Он бродил вслепую, не понимая, что происходит и где он находится. Никаких ориентиров – ни звуков, ни образов, ни движения… Он не чувствовал ничего – ни холода, ни жара, ни биения сердца. Призрак бывшей личности, поглощенный тьмой. Душа, заблудившаяся посреди реки Забвения, между миром Живых и Мертвых – наверное, нерадивый Перевозчик напился вдрызг и все-таки опрокинул Лодку.
Но в какой-то момент наметилось внешнее движение, а пустота вокруг оказалась не такой уж пугающе бесконечной. Глаза словно наконец привыкли к этой тьме, и он что-то начал видеть, хотя еще долго не осознавал, что именно. Тени. Мир мертвых оказался населен – по нему бродили тени, такие же, как он. Бесцельно, хаотично, бесконечно. Мельчайшие частицы броуновского движения, абсолютно похожие друг на друга сгустки серого ничто. Они попадались ему навстречу, бесследно исчезая в бесконечной перспективе, обгоняли его и пересекали путь, ведущий в никуда. Что они здесь искали? То же, что и он? Но что ему требовалось найти, чтобы прекратить это путешествие без конца и начала?
Цель.
Ему нужна какая-то цель.
Он должен что-то сделать. Что-то очень важное. Настолько важное, что даже здесь, в вечной тьме, он все-таки об этом вспомнил.
Мысль показалась верной.
А тени – не такими уж безликими.
Кажется, он даже начал узнавать некоторых из тех, кого рука судьбы на краткий миг вырывала из хаоса, чтобы тут же отбросить обратно в забвение. Смутные воспоминания о прежней жизни, поначалу робкие и отрывочные, постепенно обретали плоть, и мир начал изменяться, оживать. Тьма расступилась, растопленная сумерками, мелькнули пока еще робкие краски. Тени замедлились и обрели лица, возраст, личную историю. Мужчины и женщины, дети и старики. Не все из них теперь продолжали путь – некоторые, в таком же смятении, как и он, оглядывались, тщетно пытаясь найти что-то знакомое в незнакомом.
В какой-то момент появился источник света.
Далекий огонек быстро приблизился, вырос, превратился в яркий сгусток пламени в форме человеческого силуэта, неумолимо надвигающийся на…
Вспышка дикого страха заставила его вспомнить свое имя.
Сергей Поляков попытался отпрянуть в сторону, но ничего не вышло: чтобы оттолкнуться, нужна точка опоры, которой у него по-прежнему не имелось. А огненный силуэт уже очутился рядом, приблизился вплотную, протянул руку и коснулся его груди. Сердце Полякова вдруг забилось – и он только сейчас понял, что все это время оно молчало. Шум крови, бегущей по артериям, оглушил ревом Ниагарского водопада. Опустив взгляд, он увидел, как на груди в месте прикосновения разгорается такой же всепоглощающий огонь, как у того существа, которое его коснулось, как пламя рвется по его телу, распространяясь по кровеносным сосудам, охватывает руки и ноги, вспыхивает внутри черепа, выжигая глазницы…
Боль. Он вспомнил, что это такое.
Но он горел и не чувствовал ничего, кроме… кроме жуткого голода. Неожиданно он осознал, что огненного человека больше нет рядом, а сам он уже давно быстро движется сквозь сумеречный мир, напролом, исступленно выискивая то, чего жаждала его плоть, но еще не понимая, что именно это будет. Призраки, не успевая уклониться с его пути, с беззвучным криком вспыхивали и исчезали, сгорая дотла и рассыпаясь неощутимым прахом.
Не то. Все не то.
Он наконец увидел искомое. Тень была не такой, как остальные. В груди призрака – пожилого мужчины, робко билось сотканное из пламени сердце, не сжигая все его существо, как это случилось с самим Поляковым. Он протянул руку и обхватил огненными пальцами чужое сердце. Но вместо того, чтобы зажечь в нем огонь жизни, вырвал его из груди жертвы, втянул в себя, впитал, восстанавливая собственные силы.
Вот теперь боль, которой он ожидал, наконец пришла.
И память начала оживать, разматываясь рваной нитью из его прошлого.

* * *

…Почувствовав неладное, пожилой мужчина попытался перейти на другую сторону улицы, такую же темную, как и та, по которой он шел. Свора отреагировала живо, рассыпалась, заступая дорогу. Свора молодых, крепких и дерзких от безнаказанности подростков. Окружили, отрезая путь к отступлению, пьяно посмеиваясь и отпуская остроумные, как им казалось, оскорбления по поводу внешности и национальности жертвы. В руках – всего лишь пивные бутылки. Но и они могут быть оружием при умелом подходе. Мужчина это понимал и нервно оглянулся, оценивая ситуацию. С одной стороны виднелись отсветы из зашторенного окна частного дома, с другой – слепо горели равнодушные глазницы многоквартирного здания. И ни одного прохожего, способного вмешаться в драку. Впрочем, таких прохожих давно уже нет, повывелись.
Полякова абсолютно не интересовало, что именно этот нерусь делает ночью на улицах его родной Москвы. Наверное, спешит на работу или, наоборот, возвращается в грязную нору, где его дожидается жена-обезьяна и куча сопливых слабоумных детишек. Да какая, нахрен, разница? Сергея интересовал лишь адреналин, животное ощущение силы и удали, бурлившее в крови после бара, где он и знакомые ребята отлично провели время. И перед тем как начать расходиться по домам, вернуться к скучным серым будням и миру, где их все еще не считали взрослыми, не признавали их силу, хотелось что-нибудь сделать – засейвить ночь в памяти.
Поняв, что его не выпустят, а помощи со стороны ждать бессмысленно, мужчина вежливо предложил разойтись по-хорошему. Нерусский акцент был едва заметен, видимо, «гость столицы» уже много лет жил в Москве, но сама его попытка заговорить и предательски дрогнувший голос лишь послужили сигналом к атаке.
Свора была натренированной.
Один взмахнул рукой перед лицом жертвы, отвлекая внимание, другой тут же врезал ногой под колено сзади. Когда мужчина упал, тут же набросились остальные, азартно вбивая носки кроссовок в скорчившееся тело. Били со всей дури, не экономя силы. Слышалось лишь сосредоточенное сопение и сдавленные крики, заглушаемые жесткими ударами.
Совершенно неожиданно мужчина вскочил и попытался прорваться сквозь кольцо подростков. Отчаяние и страх на короткое мгновение придали ему сил. Не раздумывая ни мгновенья, Поляков атаковал. Короткий резкий замах, удар по затылку, хруст. Удивленный взгляд на совершенно целую бутылку в руке. И обмякший человек на асфальте с проломленным, окровавленным черепом…
Вой сирены, полицеский «УАЗик», вылетающий на перекресток, – кто-то из жильцов многоэтажки все же позвонил ментам.
Свора бросилась врассыпную…

…Отяжелевший рюкзак приятно оттягивал натруженную спину, правая рука небрежно сжимала охотничье ружье. Несмотря на усталость, по обветренным губам Полякова блуждала довольная улыбка. По скрипучим ступенькам эскалатора он спускался на станцию, где проживал с семьей. Неизвестно, насколько хватит продуктов из того магазинчика, в котором он с двумя приятелями помародерствовал, но вполне возможно, что в ближайшие несколько дней ему не придется рисковать жизнью на поверхности.
Поход вышел удачным, хотя и опасным.
…Одичавшая стая изуродованных радиацией собак возникла у них за спиной внезапно, когда сталкеры двигались по коридору между двух полуразрушенных зданий, внимательно поглядывая по сторонам. Поляков обернулся первым, не столько услышав мягкий шорох крадущейся поступи многочисленных лап, сколько получив сигнал об опасности каким-то шестым чувством. Обернулся и на долгое мгновенье остолбенел от увиденной картины.
Стая замерла, в свою очередь изучая людей.
Тварей было не меньше сорока, и до них – всего полтора десятка метров. Звери стояли неподвижно и молча, не издавая ни звука, и чего-то ждали, сбив в тесную кучу истощенные тела, прижавшись плечом к плечу. Клочьями вылезающая шерсть, кровоточащие проплешины и язвы, выпирающие сквозь кожу ребра. И безумный от голода взгляд. С клыков капала мутная слюна, пенясь при соприкосновении с покрывающей асфальт грязной коркой мусора и земли. И у Полякова в тот момент, когда волосы на макушке под противогазом вставали дыбом, мелькнула безумная мысль, что он очутился прямо в одном из тех дебильных киношных зомбятников, где умершие воскресают лишь для одного – чтобы рвать плоть живых. И что это совсем не так смешно, как в кино, где по экрану бегают ожившие по воле режиссера и обработанные компьютерной графикой нежизнеспособные создания, а ты сидишь в уютной полутьме с ведерком попкорна в руке и ржешь над непроходимым тупизмом главных героев, вечно вляпывающихся в совершенно дурацкие ситуации по собственной вине.
Нет, это совсем не смешно. Это страшно до обморочной одури.
И если бы не трехэтажка через дорогу, с ржавой пожарной лестницей, куда сталкеры после безумной пробежки заскочили все втроем, едва не забравшись друг по другу, эти зомби разорвали бы их на куски.
Как в тех самых дешевых триллерах…
– Давай, Поляк, – обронил один из спутников, прощаясь с Сергеем.
Второй, с бледным от усталости лицом, просто похлопал приятеля по плечу, и оба ушли. Они не видели, что с ним творится. У них и своих проблем хватало, их семьи тоже ждали своих отцов и мужей. Добытчиков.
Поляков тихо выругался и тоже двинулся через всю платформу. Туда, где в одном из служебных помещений, разгороженных жильцами на крохотные комнатушки, находились его жена и шестилетняя дочь. Он раздобыл провизию и вернулся живым. В который чертов раз. И если понадобится, сделает это снова и снова, и никакие собаки или иные твари, слухи о появлении которых все больше распространялись по станциям, его не остановят. Дорогие ему люди нуждались в нем, в его защите и помощи. И это было главным, что помогало ему сейчас выживать самому. Без них он пропадет. Утонет в бездонном омуте своей темной стороны, там, где всегда копилась безрассудная ярость и жажда убийства, сдерживаемые лишь хрупкой оболочкой цивилизации…
Цивилизации, которая давно сгинула.
Он поправил рюкзак на плече, ускоряя шаг и рассеянно оглядывая царящий вокруг привычный бедлам, через силу вдыхая спертый воздух, густо пропитанный вонью от мусорных куч, немытых тел и гниющих пищевых отбросов. На поверхности даже через фильтры противогаза воздух в сотню раз лучше, чем здесь. Гул голосов висел неразборчивым гомоном, людей на станции обитало слишком много, несколько сотен. И всем приходилось как-то существовать друг с другом, тесниться, решая мелкие и крупные ежедневные проблемы. Люди устраивались как могли, не на всех хватило служебных помещений станции, не всем достало силы и решимости отстоять местечко получше. Платформа была забита пестрыми жилищами, сооруженными из картона и фанеры, кое-где торчали туристические палатки, и их обладатели уже считались счастливчиками. Каждые несколько шагов дымили обложенные кирпичами костры или кустарно выложенные печурки, на которых постоянно что-нибудь да готовилось. Булькало серое варево в котелках и кастрюльках, распространяя далеко не всегда аппетитные запахи. Ели что придется. Что удавалось найти, достать, добыть. Или урвать у более слабого.
К последнему способу добычи Поляков всегда относился с глубочайшим презрением. Равно и к тем, кто его практиковал…
Проходя мимо очередного костра, вокруг которого расположилась семья из пяти человек – двое взрослых и трое детей, Поляков почувствовал нечто странное. Взрослые, заметив его, вдруг оборвали неспешный разговор, спрятали взгляд, словно чувствуя некую вину. А дети, двое чумазых мальчишек лет семи и девочка чуть постарше, наоборот, уставились на него одновременно с испугом и нездоровым любопытством.
Сергей насторожился, замедлил шаг, осматриваясь внимательнее.
Не только эта семья пыталась делать вид, что ничего не происходит, теперь он видел, что за ним наблюдают со всех сторон, кто украдкой и сочувственно, а кто и нагло, не скрывая усмешки.
Что-то определенно случилось в его отсутствие.
Стиснув приклад ружья, Поляков снова заспешил. Преодолевая последние метры почти бегом, ворвался в свое жилище. И ошеломленно замер посреди разгромленной комнаты. Все вещи разбросаны где попало, раскладушка перевернута и отброшена в угол, стол разбит. Под ноги попался помятый чайник, с жалобным звоном отскочил от носка ботинка.
Ни жены, ни дочери.
Лишь пятна крови на полу.
Хомут все-таки это сделал. Эта тварь давно положила глаз на его жену – все еще красивую женщину, даже сейчас, после трех лет жизни в этой проклятой подземной норе, в жутких бытовых условиях, без всякого ухода за собой. Сергей не принимал его угроз всерьез. Ему было плевать, что происходит на станции, пока его жена и дочь под его защитой. Плевать на всех остальных и их трусливые проблемы. Его боялись трогать, ведь он уже не раз доказывал свое право на независимость на этой станции, доказывал кровью. Разных группировок, вокруг которых народ хоть как-то пытался организоваться для совместного житья, на станции развелось немало. Одной из самых блатных компашек верховодил Хомут – Виктор Хомутов, бывший зек, отсидевший за грабеж пятерку и выпущенный из тюрьмы за примерное поведение года за три до Катаклизма.
«Кровь… Крови ведь немного, они еще живы. Наверняка живы. Спокойно, Серёга, только спокойно. Нужно обдумать, что делать дальше, прямо сейчас. Паника нам ни к чему. Нам нужна не паника, а план».
Он сбросил рюкзак на пол, стянул и, не глядя, отшвырнул теплую крутку, энергичными движениями размял плечи и шею. Сейчас ему понадобится вся ловкость и быстрота, на которую он способен, и даже сверх того. Усталости как не бывало. Лишь ледяная ярость. И абсолютная уверенность, что он сейчас будет убивать.
Он взял только нож, ведь такое оружие легко спрятать, а с огнестрелом его и близко не подпустят. Ружье просто поставил в угол. Даже сейчас никто не посмеет прикарманить его оружие, пока он жив.
Поляков уже собирался выскочить из жилища, когда слух уловил едва слышный всхлип.
Он в два шага оказался у скомканной раскладушки, накрывавшей угол, и осторожно отодвинул ее в сторону. Сжавшись в комочек, на него каким-то совершенно диким взглядом уставилась шестилетняя дочурка, явно не узнавая отца. Фиона. По чумазому исцарапанному лицу малышки текли слезы, оставляя светлые дорожки на давно не мытой коже. Старый джинсовый комбинезончик в пыли и грязных пятнах. А в крепко сжатом кулачке – стальная вилка с зубцами, измазанными в красном. Жива. Жива! Он хотел сказать дочке что-то успокаивающее, но слова застряли в горле, и Поляков судорожно вздохнул, стараясь успокоиться. Он не должен к ней прикасаться. Не сейчас. Она в безопасности. Ему нужно идти за женой.
Он снова схватил измочаленную раскладушку, прикрыл девочку от чужих взглядов.
И ровным шагом вышел из жилища.
Его никто не тронул, пока он шел обратно через всю платформу к служебным помещениям, где обитала ватага Хомута. Никто не заступил ему дорогу, но никто и не присоединился. Твари. Безмозглые скоты. Как вы такое могли допустить?! Ради вас же на поверхности рисковал жизнью, чтобы не сдохли от голода, а вы не способны даже уберечь от подонков его семью! Чувствуют. Чувствуют его ярость, хотя лицо окаменело от спокойствия. Вон как поспешно расходятся в стороны, образуя широкий пустой коридор. Язык не поворачивается назвать этих бесхребетных уродов людьми. В жопу засуньте свое бесполезное сочувствие и ублюдочные насмешки.
Перед дверью берлоги – двое мордоворотов. Добротное обмундирование, добытое такими, как Поляков, на поверхности, с разграбленных складов в магазинах. У одного «калашников», у второго на поясе «ТТ» в кобуре. Конечно же, они его ждали – вон как переглянулись. Наглые, самодовольные. Чувствуют за собой силу. И все же боятся – Поляков хорошо умел ощущать чужой страх. Не исключено, что оба тоже участвовали в похищении.
Поляков приблизился к ним все тем же неспешным шагом, чтобы не накинулись раньше времени, обдумывая, что сказать. Но говорить не пришлось.
– Долго ходишь, Поляк, – презрительно осклабился один из боевиков. – Хомут тебя заждался. Веселье в самом разгаре.
Подтверждая слова охранника, из-за двери донесся надрывный, приглушенный крик Майи.
Поляков даже не дернулся, хотя казалось, что его нервы в этом момент горят огнем. Спокойно. Спокойно. Не стоит показывать этим ублюдкам свои истинные чувства. Лучше пускай полагают, что он сломлен случившимся. Тем сильнее он сможет их удивить.
– Давай-ка, руки подними, проверим, и топай к Хозяину. Разговор у него к тебе есть.
Тот, что с «калашом», остался на стреме, второй шагнул к Сергею, собираясь обыскать.
Довернув кисть, сталкер заставил спрятанный в рукаве нож скользнуть рукоятью в ладонь. Затем послушно поднял руки, подпуская врага поближе. Охранник даже не успел ничего понять, когда тыльник рукояти резким ударом проломил ему висок. Тот еще не начал падать, а Сергей мгновенно переместился ко второму, подбил его ногой под колено и насадил печенью на лезвие ножа, не забыв при этом свободной рукой запрокинуть голову врага назад, чтобы не допустить крика. Несколько секунд судорожного хрипа, затем и этот охранник обмяк. Сзади послышался встревоженный ропот зевак, наблюдавших за схваткой с платформы. Плевать. Эти люди его больше не интересовали. Он «помог» боевику без шума улечься на пол, автомат оставил на трупе, нож быстро вытер об одежду и снова спрятал в рукав. Главное, что все вышло по-тихому, и никто из зрителей не вздумал вопить, чтобы предупредить Хомута.
Услышав звуки какой-то возни за спиной, все же коротко обернулся. Оказывается, охранники перед дверью были не одни, люди Хомута следили за ним и с платформы. Но их уже скрутило множество рук, заткнув рты. Даже какого-то пацана схватили, вроде был у Хомута сынок, наверное, его. В толпе мелькнуло знакомое лицо – он узнал одного из сталкеров, который ходил с ним сегодня на поверхность. Фикса. За тыл можно не беспокоиться. Ждать дальше Поляков больше не мог.
Он аккуратно распахнул дверь, вошел в жилище и остановился в двух шагах от порога. Поляков догадывался, что может там увидеть, и не тешил себя иллюзиями. Заранее дал себе слово, что выдержит. Не сорвется. Закончит начатое. Обнаженное тело Майи, распятое на койке, привязанное за руки и за ноги к стойкам, больно резануло по глазам. Сорванная одежда комком валялась на полу рядом. Веки женщины прикрыты, грудь подымалась едва заметно – дышит, жива. Кровь тонкими струйками стекала с разбитого лба, по одеялу под пышной копной растрепанных волос расплывалось красное пятно. Других повреждений на ее теле Поляков не заметил, багровые кровоподтеки на запястьях, животе и лодыжках не в счет. Может, это и хорошо, что она в отключке. Не надо ей смотреть на то, что сейчас произойдет. Хватит с нее и того, что уже случилось.
Он с трудом оторвал взгляд от Майи, оценивая обстановку и выигрывая время.
Пусть думают, что он раздавлен горем, и уже не оправится. Пусть думают, что теперь из него можно веревки вить ради шанса вернуть жену. Жаль, гордость и честь уже не вернуть, даже если раздавить этих тварей. Но попытаться можно.
Нелюдей в комнате трое. Поправка – всего трое.
При появлении Полякова Хомут – невысокий, жилистый мужик с костистым лицом, в заношенных свитере и джинсах, лениво обернулся от койки с жертвой. Вздрогнул, узнав. Правая рука инстинктивно дернулась к оружию, но наткнулась на пустую кобуру на поясе. Хомут с досадой глянул на «Макаров», лежавший на столе среди пустых бутылок и объедков. Хотел было рявкнуть на охрану, пропустившую гостя без предупреждения, но передумал. Решил не дергаться, не терять авторитета. Да и чего волноваться, ведь гость без оружия, в отличие от подельников. Его брат, Окурок, – такой же невзрачный, но более осторожный, сидел за столом, не спуская с гостя настороженного взгляда. «Бизон» в его в руках уставился зрачком ствола Полякову в грудь, отслеживая малейшие движения. И Пахарь – широкоплечий, дородный, длинноволосый детина лет сорока, с лицом и замашками деревенского дурня, даже в тепле не снимавший засаленного тулупа, от которого разило, как от навозной кучи. Пахарь сидел на стуле рядом с койкой, в одной лапище сжимая рукоятку любимого тесака, а по ладони другой звучно похлопывая широким лезвием. Под левым глазом – кровоточащая ссадина. Единственный, кто не пытался спрятать за бравадой тревогу. Идиот просто не знал, что такое страх, и глазел на сталкера с каким-то детским любопытством, незамутненным «взрослыми» проблемами.
– Я ведь тебя предупреждал, Поляк, – нарушив звенящую тишину, возникшую с приходом Полякова, небрежно заговорил Хомут, всем своим видом старательно демонстрируя, что абсолютно владеет ситуацией. Только получалось плоховато. При виде каменного лица гостя у Хомута предательски задергалось левое веко, выдавая волнение. – Предупреждал, чтобы отдал ее по-хорошему. Не можешь ты за ней нормально присмотреть. А я могу. Я за всеми могу присмотреть, я ведь всегда остаюсь здесь, в отличие от тебя. И дочку свою воспитай как следует: сколько ей, пять, шесть? А уже на взрослых бросается, словно дикий звереныш. Пахаря вон в лицо пырнула, чуть глаза не лишился. – Перехватив взгляд сталкера, снова смотревшего на Майю, усмехнулся и снизошел до объяснения: – Архаровец мой приложил, не рассчитал немного. Счастья своего не оценила. Ничего, оклемается, женщина здоровая, крепкая. А это хорошо, что зла не держишь, Поляк. Оказывается, ты мужик с понятием, а? Значит, договоримся, что с тобой делать дальше. Ладно, что там с походом, принес чего пожрать? И бухло уже закончилось, хорошо бы…
Поляков не стал ожидать, когда у Хомута закончится словесный понос.
Сергей не запомнил, как именно все случилось. Он действовал в каком-то безумном угаре. Безумном, но предельно расчетливом. Словно наконец распрямилась до предела сжатая пружина, вырвавшись на свободу. И когда все закончилось, Поляков обнаружил, что снова стоит посреди залитой кровью комнаты, сжимая тесак Пахаря в побелевших, ободранных на костяшках пальцах. Из-под стола, среди битого стекла, торчали ноги Окурка, рядом лежал автомат, не сумевший сохранить жизнь владельцу. Пахарь валялся рядом с койкой с раскроенным лицом, его длинные патлы плавали в луже крови, а глаза по-прежнему наивно таращились на палача, угасая. Хомут дергался в агонии на столе. С отсеченными по локоть руками и разорванным ртом, который распирала вбитая в глотку бутылка.
Действуя, словно лишенный чувств робот, Поляков подошел к койке, рассек веревки, завернул Майю в одеяло, подхватил на руки и вышел. Все заняло не больше минуты.
Снаружи уже собралась приличная толпа, при его появлении гомон стих, сменившись потрясенной тишиной.
Вперед вытолкнули отца Константина – пожилого священника в обтрепанной рясе, с непокрытой лохматой головой, с неряшливой, запущенной без ухода бородой до пояса. Взгляд священника упал на руки Полякова, с которых еще капала кровь, и пастырь побелел как мел.
– Ты… ты согрешил, сын мой… но Бог простит, ты в отчаянии и нуждаешься в утешении, ты…
– Не нуждаюсь, – оборвал его Поляков, впервые заговорив с того момента, как спустился в метро после похода, и не узнал своего голоса – настолько тот показался ему чужим. – Я грешник, пастырь. Прочь с дороги!
Так же поспешно, как и вытолкнули, священника втащили обратно в толпу. А Поляков пошел к себе, по широкому проходу, который образовался перед ним как по мановению волшебной палочки, не обращая внимания на торопливо расступающихся людей. И среди общего ропота вслед шелестело бесконечно повторяющееся, как выжженное клеймо, слово: «грешник… грешник… грешник…»

…Жарко.
Сергей поправил намордник панорамной маски, неприятно липший к лицу. В который уже раз бросил внимательный взгляд на проволочную сетку, укрывавшую двор и защищавшую от летающих тварей. Небо чистое – инфразвуковые «пугачи», надежно разогнавшие всю живность в округе, выключены всего полчаса назад, перед тем как начать приготовления к казни. Натянутая поверх обычной одежды «химза» ощущалась сейчас, как душный термос, но пока терпимо, ведь он на поверхности всего несколько минут. Радиация хоть уже и не та, что пять – десять лет назад, но все же приходится предохраняться, особенно летом, когда горячий ветер выметает радиоактивную пыль из укромных уголков в ближайших развалинах и разносит заразу по улицам.
Сзади Полякова, под широким стальным навесом – укрытие от убийственных солнечных лучей, толпилось человек двадцать, все тоже в противогазах и резине. Большая часть «зрителей» – представители семей, остальные – одиночки, свободные от дежурств и хозяйственных работ. Все – мужчины, женщин и так мало, делать им тут нечего. Несмотря на опасность и связанные с ней сложности, показательную казнь было решено провести днем. Для наглядности. Чтобы шкурой своей почувствовали, каково это – на поверхности, а то многие уже забывать стали. Поляков прямо спиной чувствовал глухое недовольство людей, перерастающее в жгучую ненависть. Чувствовал их взгляды, сверлящие ему затылок, и мурашки, бегущие по позвоночнику. Он прекрасно осознавал, что любой из этих двадцати, дай им волю, порвет его голыми руками, но давно и прочно укоренившийся в подкорке страх не позволял им решиться на нападение даже сейчас, когда Поляков один, а их два десятка.
Рабы Храмового.
Умело запуганные его верным помощником и палачом.
К слову говоря, Храмового и ждали. Хозяин Убежища не торопился наружу, хотел, чтобы люди как следует понервничали, прониклись моментом. А пока его нет, этим двадцати есть на что посмотреть.
К столбам металлического каркаса, поддерживающего проволочную сетку над головой, прикручены двое обнаженных по пояс мужчин. Проволока оплетала их ноги, впивалась в заломленные руки, связанные за спинами, до крови продавливала шею под подбородком, не позволяя даже шевелиться. После жестоких побоев их тела пестрели багровыми гематомами – словно разукрашенные чумными метками, распухшие лица, в ссадинах и кровоподтеках, – почти неузнаваемые. Они едва дышали.
Поляков сдержанно усмехнулся. Были бы умнее – давно бы уже покончили с собственными мучениями. Стоило любому хоть немного ослабить колени, сдаться, и проволока гарантированно стянет шею, раздавит горло, удушит. Но они все еще на что-то надеялись. Зря. Храмовой никогда не изменял решения.
Наконец дверь Убежища распахнулась, выпуская Хозяина. Тот вышел без «химзы» – задерживаться надолго он здесь не собирался. И сухо заговорил:
– Речей не будет. Вы знаете, что эти двое хотели предать наш образ жизни, поставить под угрозу существование Убежища. Грешник, приступай.
Поляков вскинул карабин, чувствуя, как вызванное ожиданием недовольство стремительно улетучивается в предвкушении того, что сейчас произойдет. Ему нравились такие моменты. Нравилось чувствовать, как он отнимает чужую жизнь. Это бодрило…

* * *

Темнота переливалась перед лицом багровыми пятнами.
В тяжелой полудреме он чувствовал под собой мягкую койку и не торопился открывать глаза, в нарастающей тревоге прислушиваясь к внутренним ощущениям. Что-то не так. Что-то очень не так. Он не узнавал собственного тела. Много лет назад, еще ребенком, он перенес тяжелую форму гриппа, и хорошо помнил, какую одуряющую слабость тогда испытывал во время болезни. И сейчас он будто снова вернулся в детство – тело казалось маленьким, беспомощным и бесконечно жалким. Ломота и жар растекались по хилым мышцам удушливой слабостью, суставы болезненно ныли. Когда же это он успел подхватить заразу, да так, что не помнит об этом? И сколько он уже так валяется без дела?
А еще эти воспоминания, ввергшие в смятение его ум и душу.
Такие яркие и правдоподобные…
До слуха донеслись приглушенные голоса, в которых почудилось что-то очень знакомое. Поляков невольно прислушался, отвлекаясь от горьких мыслей. Нет, так ничего не расслышать. Что-то бубнят, но что именно… Пока лишь он смог понять, что говоривших – двое. И судя по всему, они где-то в соседней комнате, а дверь плотно прикрыта, поэтому так плохо слышно.
Нужно выяснить наконец, что происходит.
Он приподнял свинцовые веки, повернул голову на влажной подушке, силясь разглядеть обстановку. Не вышло. По-прежнему темно. Черт, в комнате просто выключен свет. Да и очертания предметов, которые с трудом угадывались в темноте, казались какими-то неправильными, что ли. Сергей непослушными руками откинул провонявшую потом простыню, заставил себя сесть. Если он так похудел, что не чувствует собственного веса, то сколько уже болеет? И волосы. Сколько нужно времени, чтобы они так отросли? Волосы липли к шее, щекотали плечи. Какое-то безумие. Нужно немедленно все выяснить, понять, что случилось.
Из-под двери в другом конце комнаты сочилась полоска света.
Он встал, по-прежнему чувствуя какую-то пугающую легкость, словно тело и в самом деле было чужим. И чуть не упал при первом шаге – запнулся, словно его рост вдруг уменьшился, и привычный центр тяжести сместился вниз. Вяло отодвинул какую-то ширму, наполовину прикрывавшую койку. Кое-как добрел до двери, ступая босыми ногами по мягкому. Ковер, что ли? Прямо хоромы… В его жилище не было ковра. Дыхание с хрипом вырывалось из горла, в висках стучало так, что заглушало голоса из соседней комнаты.
Нащупал сбоку выключатель.
Свет ударил по зрачкам, заставил крепко зажмуриться.
А когда Сергей снова поднял веки, то уставился на оказавшееся прямо перед лицом отражение в большом зеркале, висевшем на стене. И долгую минуту разглядывал то, что увидел, не веря собственным глазам. С той стороны стеклянной реальности на него потрясенно смотрел худой, болезненного вида восьмилетний мальчишка. Бледное лицо усеивали бисеринки пота, длинные русые волосы взлохмачены и спутаны. Мятая пижама висит на худом тельце, как на вешалке.
– Нет, – вырвалось у Полякова, и отражение синхронно шевельнуло сухими потрескавшимися губами.
И тогда он рассмеялся. Тоненько, хрипло.
Тело и в самом деле чужое.
А ему просто снился очередной кошмар. Чтобы окончательно в этом убедиться, он медленно оглянулся, скользя взглядом по обстановке в комнате. Ширма, из-за которой только что вышел, чуть дальше – широкая двуспальная кровать, накрытая цветастым бежевым пледом, платяной шкаф, тумбочка, журнальный столик…
Спальня принадлежала Храмовому. Вот так открытие.
Майя. Фиона. Воспоминания – как две вспышки от выстрелов в упор. Они погибли здесь, в Убежище, когда он пытался увести семью. Он их не спас. Боль утраты ударила под дых, согнула пополам. Поляков скорчился на полу под зеркалом, чувствуя, что ему нечем дышать, сотрясаясь всем телом в спазмах беззвучных рыданий…
Чужие слова дошли до сознания не сразу, невольно заставив замереть, сосредоточиться.
Голоса теперь доносились четко, из-под щели внизу двери:
– …Еще раз так напьешься и полезешь ко мне с трясущимися руками, лично удавлю, понял?
– Да мля, каждый раз одно и то же, сколько объяснять-то? Трясучка от нервов, ты и сам прекрасно знаешь! Лет десять уже так колбасит, а ты все шпыняешь…
– А будешь хамить…
– Да знаю я, знаю. Ну, удави, если хочешь. У тебя тут что, лишние врачи завалялись, косяками по коридорам бродят? И вообще, поменьше болтай, у тебя щека и так отвратно заживает. Меньше движенья – лучше заживленье…
Первый голос – злой и раздраженный, принадлежал Храмовому. Ничего удивительно, ведь за дверью находился его кабинет. Обладателем второго голоса, насмешливо-спокойного, являлся врач Затворников, вечный пофигист по прозвищу Костолом. Только старому алкашу и позволялось так фамильярничать с хозяином Убежища. Еще бы, семнадцать лет лечил всего его болячки, да и квасили нередко вместе.
– Зашивать надо лучше! Весь талант пропил, мудила.
– Вот, опять! Ну сколько же можно?!
– Сколько нужно, столько и можно. Как со щекой закончишь, девку проверь.
– Слушай, ну помолчи хоть немного, а? Я и так стараюсь, не моя вина, что швы разошлись раньше времени, материал дерьмовый оказался. Так хоть сейчас не мешай все сделать, как надо. А про девку я и так помню прекрасно, не беспокойся.
– Дашь ей сдохнуть – следом отправишься. И смотри, чтобы ее память не пострадала.
– И как же я смогу тебе это гарантировать, скажи на милость? Ее нехило после взрыва стеллажами с барахлом придавило. Да еще и тело обожгло сильно, вон личико попортилось, об этом надо беспокоиться, а не о ее памяти. Я, блин, хоть и специалист по общей хирургии, но пересадками кожи никогда не занимался, да и не в наших условиях подобное проворачивать.
– А какого хрена она до сих пор не очнулась, умник?
– Ну не знаю я, не знаю! Всякое бывает. Повреждений на черепе нет, кости скелета целы. Ты вот ее пробуждения ждешь, как манны небесной, а если она не в курсе, что именно батя с «пугачами» нахимичил? Грешник-то ушлый мужик. На кой черт ему девку свою во все это посвящать?
– По крайней мере, она всю проводку в Убежище знает. Носом заставлю рыть, все проверит. Без защиты «пугачей» мы как без рук. Зверье еще своего счастья не просекло – давно округу инфразвуком травим, привыкли обходить стороной. Но это лишь вопрос времени, скоро пожалуют. Нам война с мутантами не нужна. Как начнется, ты первый взвоешь, Костолом, и за мою спину побежишь прятаться.
– Паша, будь любезен, заткнись, дай последние швы наложить. Думаю, мужики с проводкой и без Фионы отлично справятся. Большую часть уже проверили, запустят скоро твои ненаглядные «пугачи». Так что зубы мне не заговаривай, не первый год друг друга знаем как облупленных.
– Вот именно, что не первый. Сам видишь, что с сыном творится. Не сегодня-завтра помрет. А Фиона здорова как лошадь, если ты мне не соврал.
– Да чего мне врать, Паша? Родит она тебе ребенка, и наверняка здорового. Как только в состоянии будешь на нее залезть… Сейчас вон шевелиться, и то несладко, а? Ничего, повеселишься еще. Везучая твоя Фиона. Вся в папашку, тоже ведь смылся. Только женушка его и поджарилась, как бифштекс, опознавать было нечего…
– Заткнись, придурок! Не напоминай мне о пожаре. Настя тоже там осталась!
– Тихо, Паша, тихо, заканчиваю уже…
Поляков еще минуту лежал, потеряв нить разговора и не осмеливаясь поверить тому, что услышал.
Фиона? Она жива?! Он помнил, как горела бытовка – пламя хлестало из нее, как из адской топки. Как можно было там выжить?!
Он должен увидеть все своими глазами.
Пусть даже и находится в бреду.
Сергей заставил хилое тело мальчишки подняться на ноги. Постоял, ожидая, пока утихнет дрожь в ногах. Медленно, так, чтобы не скрипнула, распахнул дверь, болезненно щурясь от яркого освещения – люстра под потолком буквально сияла. В кабинете Храмового ничего не изменилось. Все та же вызывающая роскошь и полнейшее пренебрежение к расходу энергии. Загораживая худой спиной в замызганном белом халате фигуру Храмового, полулежавшего в кожаном кресле возле компьютерного стола, над лицом хозяина трудился с иглой и ниткой Костолом. По правую руку от него стоял металлический столик на колесиках, с медицинскими инструментами и перевязочным материалом – щипцы, зажимы, скальпели, марлевые тампоны и хлопчатобумажные полотенца.
А где же Фиона?!
Секундную растерянность смыли злость и досада. Раскатал губу! С какой стати Храмовому держать девушку в своем кабинете? Для этого есть лазарет.
Но кое-что Сергей все еще мог сделать.
Он шагнул через порог кабинета и медленно двинулся вперед. Сердце колотилось в груди сумасшедшей птицей. Глаза застилала черная пелена. Он шел почти вслепую, главным ориентиром сейчас был ненавистный голос, доносившийся впереди. Похоже, мальчишку, в теле которого он сейчас находился, окончательно оставили силы, и от обморока его удерживала лишь ярость чужой воли. И жгучее желание достать врага любой ценой. Оно сцементировало слабую плоть, заставило подчиниться.
Три шага… два…
Что-то инстинктивно почувствовав или услышав почти бесшумные шаги босых ног по ковролину, Костолом неожиданно обернулся и вздрогнул, увидев мальчишку, который приближался к нему с совершенно безумным взглядом.
– Андрюха? – врач выпрямился, от изумления забыв об обязанностях. Медицинская игла, выскользнув из костлявых пальцев, закачалась на короткой нитке над плечом Храмового. «Каратель» расписал тому лицо на славу – сочащийся сукровицей багровый разрез, от которого опухла вся левая сторона головы, тянулся от виска до подбородка. Его-то и штопал сейчас врач на самом сложном участке – пропоротой насквозь щеке.
– Какого черта… – Храмовой недовольно взглянул на сына, кривя губы от боли. – Ты зачем встал? Костолом, отведи его обратно в постель, немедленно.
Поляков нарочито пошатнулся, хватаясь за край столика, скальпель послушно лег в пальцы. И тут же изо всех сил рванул столик в сторону, отшвыривая его с пути. Зазвенели посыпавшиеся инструменты. В следующую секунду Грешник прыгнул вперед, высоко вскидывая дрожащую от слабости руку. Храмовой машинально заслонился, и скальпель с мерзким хрустом вонзился в середину ладони.
– Гаденыш! – взревел хозяин, вскакивая.
Сергей выдернул скальпель и замахнулся еще раз, целясь врагу в горло. Не успел.
Тяжелая хлесткая пощечина Храмового просто смела мальчишку с ног. Удар пронзил голову вспышкой боли, казалось, раздробившей череп. Реальность сорвалась с места – комната резко, до тошноты, закружилась, очертания предметов размылись, как на раскрученной до предела карусели, а свет перед глазами стремительно потускнел. Последним сознательным усилием Сергей инстинктивно попытался сгруппироваться перед падением, но столкновения с полом уже не почувствовал. Он провалился сквозь него и с устрашающей скоростью ухнул вниз – в бездонный колодец тьмы…

Глава 11
Разведка

Кренделя перенесли в глубь лазарета, а Кирпича вместе со Штопором бесцеремонно выставили наружу. Даже Бухалычу, который явился сразу за паханом, после беглого осмотра пациента безапелляционно указали на дверь. Лекарь попытался возразить, но стоило Учителю недовольно шевельнуть бровями, и того словно ветром сдуло. Выгнав нежелательных свидетелей, пахан занял свободную кушетку, а своим гостям указал место напротив.
– Вот интересная штука – интуиция, – Данила Иванович задумчиво провел лопатообразной ладонью по едва заметной сизой щетине на щеках. Даже от этого небольшого движения кушетка протестующе заскрипела под солидным весом хозяина Новокузнецкой. Затем пристально взглянул на незнакомца, заботливо прикрытого до подбородка одеялом. – Забот полон рот, не до больнички, но как чувствовал, что сходить надо, проведать гостя залетного. Прямо свербело от желания…
– А что за птица, Данила Иванович? – с деланным безразличием поинтересовался Димка, хотя любопытство жгло его изнутри, как раскаленные угли. – Не выяснили?
– Кто такой и откуда – неизвестно, никаких документов при нем не обнаружили. Да и какие нынче документы-то… Мои ребятишки его с поверхности приволокли, говорят, Оспа его узнал… – Учитель сокрушенно покачал седой головой. – Но расспросить подробнее Оспу уже не получится, нет его больше среди живых… Ты погоди-ка, стрелки-то не переводи. Так вот, позволь задать естественный вопрос, Дмитрий: вы-то что вдвоем в лазарете забыли? Вон и Фёдора, гляжу, сумели удивить. Не поладили между собой, что ли, разошлись интересы? Кто в лес, кто по дрова?
Димка не мог не заметить, что снайперка, предназначавшаяся для подарка, так и осталась в чехле за спиной Фёдора – сейчас на удивление мрачного и неразговорчивого. Переговоры определенно пошли не так, как они рассчитывали. Это настораживало.
– Да мы Бухалыча зашли проведать, подарок лекарю вашему доставили, от щедрот Ганзы, – нашлась Наташка, похлопав ладонью по сумке с медикаментами, лежавшей в ногах пациента. – Он же нас тогда неплохо подлатал, когда мы едва живые с поверхности вернулись. А пока Бухалыча дожидались, пришлось мне о вашем хвором самой позаботиться. Тут уж как смогла, не обессудьте, я ведь еще только учусь… Вы ведь не возражаете, Данила Иванович?
Она так приветливо улыбнулась старику, что тот от ее улыбки прямо помолодел, расправил плечи, приосанился. Но Димка чувствовал – играет старик. Отговорка, приведенная девушкой, его не удовлетворила. И в самом деле, сложно придумать разумную причину, по которой они здесь оба находятся. Бухалыч – просто коновал без образования, назначенный в лазарет не благодаря своим лекарским умениям, а волею случая. К тому же в прошлый раз лекарь был пьян в стельку, и никак им помочь не смог, обошлись без него, своими силами.
– Ну что ты, дочка, какие тут возражения. Добрую память, значит, Бухалыч оставил? Ну-ну, детишки, это хорошо, что добро не забываете. Но сдается мне, что и на все остальное у вас память неплохая, а? Угадал?
– А мы на вас зла не держим, Данила Иванович, – Наташка улыбнулась еще шире и доверительно добавила: – Мы ситуацию понимаем.
– Сердце радуется на тебя смотреть, милая, – Учитель благожелательно осклабился, демонстрируя крупные щербатые зубы. – На всей моей станции таких светлых лиц, как у тебя, дочка, не встретишь, а эти ямочки на щеках… Эх, вспоминаю жизнь свою молодую, до Катаклизма, была у меня зазноба, ну точь-в-точь, как ты…
– Переходите к делу, Данила Иванович, – Димка неловко хмыкнул, чувствуя себя от всех этих туманных вступлений как на иголках. Оставалось в который раз пожалеть, что мыслей читать он так и не научился.
– Думаю, Дмитрий Михайлович, мы сможем достичь соглашения, – сразу взял быка за рога Учитель, заговорив со сталкером подчеркнуто уважительно. – Фёдор передал мне ваше предложение. У меня есть встречное, и уверяю, условия взаимовыгодные.
– И что же за предложение, Данила Иванович?
– Все было бы просто, если бы не было так сложно, – пахан сокрушенно вздохнул, заметно помрачнев. – И с каждым днем все хуже. Про морлоков на Северной вы в курсе? Агась, вижу, Штопор уже поделился впечатлениями, а сам, впечатленный, вон, валяется в полном отрубе. Совсем оборзели, тварюги, людей мне калечат. Давно планирую зачистить станцию, навести, так сказать, порядок. Но вот проблемка у меня, проблемочка… Народ туда никакими посулами не заманишь, а под стволами гнать не хочу: мы люди вольные, не какая-то там Ганза или Полис. Не говоря уже о Рейхе. С Южными пробовал договориться, пошуровать совместно – не нашел понимания. Трения у нас давние за территорию. Кстати, проход между Северной и Южной они еще года два назад заблокировали насмерть. И нам так бы надо… Но мне кажется это неправильным. Предпочитаю все-таки поглядывать за Мертвым Перегоном, а не отгораживаться и делать вид, что нас это не касается. Тем более что звуки там подозрительные в последнее время. Люди врут – вода плещет. Сам не слышал, но проверить стоит. Затопление – бедствие посерьезнее пожара.
– Так что от нас требуется? – спросил Димка, уже догадываясь, что ему предстоит.
– Разведка, Димон, – буркнул наконец Фёдор, подтверждая худшие опасения. – Разведка ему требуется.
– Агась, – подтвердил Учитель, – зачистку я вам поручать не собираюсь, сами сделаем. Но сперва мне нужно, чтобы ты лично туда сунулся и посмотрел, что к чему.
– Данила Иванович, а что вам позволяет думать, что эта работа именно для меня? И что я не останусь вместе с морлоками в виде кучки обглоданных костей?
– Резонный вопрос, Дмитрий Михайлович. – Учитель смотрел на Сотникова пытливым, задумчивым взглядом, в котором угадывалось тщательно скрываемое сомнение. – Но ларчик открывается просто. Я как раз перед стрельбой разговаривал с дикими караванщиками, так они про тебя такое понарассказывали, что верится с трудом, но не могу не верить. Они люди странные, по нашим меркам, замкнутые, лишнего слова не выудишь, но врать не приучены. Если уж говорят, то по существу – про то, что сами видели или во что искренне верят.
Вот оно как. Значит, дикие все-таки здесь. Жаль только, что при всей своей хваленой замкнутости болтают больше, чем следует.
– А что конкретно они рассказали?
– Что людям помогаешь. И выживаешь, как никто другой.
– Мне это не кажется хорошей идеей. – Приветливость девушки, с которой она встретила старика, испарилась, теперь ее голос звучал почти враждебно. И Димка ее отлично понимал – именно об этом он ей и твердил все это время. Их постоянно используют. Пусть даже ради благих целей. Измененные с их способностями – просто расходный материал, которым затыкают дыры при авралах.
– Удача – штука капризная, Данила Иванович, – Димка сузил глаза. – С караванщиками мне повезло, а морлоки могут и схарчить.
– Не прибедняйся, я ведь не только караванщиков слушал. – Учитель многозначительно покивал, предпочитая не замечать ни неодобрительного взгляда девчонки, ни ее слов. – О вас в метро уже легенды складывают. Сдается мне, что одним везением такую выживаемость не объяснить, ну да допытываться я не стану, как именно у тебя это получается. Нужно сходить, Дмитрий. А когда вернешься – и люди приободрятся. Сумею тогда уговорить на, так сказать, ратные подвиги. И следопытов для тебя найду для похода на Бауманку, и вид сделаю, что вас тут никогда и не было. Вам ведь именно это и нужно? – Хозяин Новокузнецкой хитро прищурился и неожиданно добавил: – А с раненым вы все-таки зря возились. Вон наш лекарь считает, что этот гость залетный и не жилец уже, нужно кончить по-тихому, чтобы не мучился. Лекарства в дефиците, на умирающего тратить – непозволительная роскошь.
Димка, не удержавшись, взволнованно переглянулся с Наташей – девушка заметно побледнела. И мысленно ругнулся, поймав на себе цепкий взгляд пахана, не упустившего реакции гостей. Неудивительно, что хитрый старый черт уже о чем-то догадывается. В ходе давнего трехстороннего договора Учитель был посвящен ганзейцами в суть «быстрянки», а в остром уме и наблюдательности старику не откажешь, он тут недаром верховодит. Сообразил, куда пнуть побольнее, на что надавить, чтобы добиться согласия.
– Что скажешь, Дмитрий Михайлович? – продолжая благожелательно лыбиться, поторопил с ответом Учитель. Но за приветливой маской отчетливо проступал облик волка, надевшего овечью шкуру.
– Что хорошо торгуетесь, Данила Иванович, – нехотя усмехнулся Сотников.
– Все равно что голой задницей в печку, – Фёдор с досадой хлопнул ладонями по ляжкам и едва успел подхватить чуть не соскользнувшее с колен ружье. – Своих гавриков бережешь, Иваныч, а моих не жалко? Сгинут ведь ребята!
– Не ной, Федя, тебя лично никто не неволит, – жестко оборвал челнока Учитель. Затем обвел буравящим взглядом девушку с парнем. Похоже, игра в доброго старикана ему начала приедаться. – Да и вам, ребятишки, слово даю: если не согласитесь – скатертью дорога, удерживать не буду.
– Значит, не боитесь, что Ганза за нас спросит, Данила Иванович?
– Об этом беспокоиться не стоит, – заверил пахан. – Здесь пока еще моя власть. Да и никогда не нравился мне этот договор. Оружия нам Ганза подкинула, как и обещала… И Бауманский Альянс не обидел. А вот людей у нас больше не стало, ну и куда это оружие девать, если стрелять некому? Тебе с девушкой, вижу, тоже жить слаще не стало, иначе бы вы здесь не появились. Так что скажешь, по рукам?
Димка очень хорошо понимал – отказывать человеку, облеченному почти абсолютной властью на Новокузнецкой, сейчас не стоит. Не прост старик, очень не прост. О многом не договаривает, но и так понятно – приперло его конкретно. И любое слово, брошенное сгоряча, может выйти всем боком.
Допустим, с Новокузнецкой-то их выпустят… Но незнакомца точно не отдадут. И кто поручится, что отряд боевиков не оприходует их прямо там, на поверхности? Он с Наташей, конечно, кое-что умеет, но пули, всаженные снайпером в спину, останавливать еще не научился. И концы в воду. Умирают измененные так же легко, как и обычные люди, предшественник Шрама это хорошо продемонстрировал, полностью зачистив бывшее Убежище силой оружия и руками людей, умевших беспрекословно выполнять любые приказы. Не верилось, конечно, что Учитель так поступит. Но раз он так ему нужен, то можно и поторговаться.
– Во что, Иваныч, – Фёдор поспешил вмешаться, заметив, что Димка собирается согласиться. – Мы тут подумаем над твоим предложением, но нам надо все это дело обсудить с глазу на глаз…
– Нет, Фёдор, – Димка покосился на челнока, показывая глазами – «не лезь». – Это мне решать. Данила Иванович, я согласен помочь, но есть у меня одно условие.
– Все, что в моих силах, – легко согласился пахан.
– Этого раненого вы трогать не будете. Мы с Наташей сами о нем позаботимся.
– Так ты его знаешь? – Учитель удивленно выгнул кустистые брови.
– Нет, – Димка говорил как можно тверже, глядя пахану прямо в глаза. – Но он мне нужен.
– Что, родственная душа? – понимающе прищурился Учитель.
– Пожалуйста, без уточняющих вопросов, Данила Иванович. Выживет – мы его заберем. А пока придется погостить у вас два-три дня. Думаю, этого хватит, чтобы решить его судьбу. И люди с Ганзы не должны нас за это время найти. Устраивает такое условие?

* * *

Станция гудела, как растревоженный улей.
Когда Димка в сопровождении Фёдора выбрался из лазарета, то обнаружил, что посреди платформы, возле лестницы, ведущей к отсечке на Третьяковскую-Северную, уже собралась приличная толпа. В основном мужики, многие с оружием. Человек сорок, не меньше. Любопытных подростков и малышню, пытавшуюся примазаться к взрослым, чтобы не пропустить новости, гнали взашей, от греха подальше. Люди кучковались двойками-тройками, обмениваясь предположениями и планами – все говорило о том, что проблема с Мертвым Перегоном давно уже у всех в печенках.
Не колеблясь, Димка сразу двинулся к толпе.
Прошло то время, когда он пасовал в подобных ситуациях. Работа на Шрама определенно пошла на пользу его самооценке, прибавила уверенности в себе и своих силах. На операцию, естественно, он пошел налегке, оставив рюкзак в лазарете, но прихватив запасной шнек для «Бизона» и надев под разгрузку легкий бронежилет. Заметив сталкера, местные жители предупредительно уступали дорогу. Многие маячили возле своих палаток, провожая его взглядами – кто с любопытством, кто с откровенным недоверием, и а кто и с испугом. На какую-то женщину, сунувшуюся было из палатки, стоявший возле входа пожилой мужик тут же замахал руками и с грозным шиканьем загнал обратно.
Предстоящее проникновение на Северную, где они в прошлый раз едва не сгинули, его порядком взволновало, но не так сильно, как их находка: незнакомец с ЦД в крови. Димка готов был на что угодно, лишь помочь ему стать одним из измененных. Пожалуй, Наташа все-таки права, пока их всего двое, они не представляют реальной силы. Кроме того, они оба слишком молоды и еще не способны по-настоящему решать сложные проблемы, им просто не хватает жизненного опыта. Этот незнакомец мог бы стать их старшим товарищем, может даже – наставником. И еще – вдруг он, как и дикие, обитает где-то в поселениях на поверхности? Это же отличный шанс найти новый дом, вдали от постылого метро!
Вот только Фёдор, так и не ознакомленный со всеми соображениями товарища, был категорически не согласен с его решением и раздосадовано бубнил в спину, не отставая ни на шаг:
– Димон, да на хрена такой риск? Условия договора связывали вам руки, так? Но теперь твой отец готов на все, чтобы вы вернулись. Вас больше ничего здесь не держит, нет никаких обязательств ни перед Учителем, ни перед Ганзой. К чему это сумасбродство?
– Не сейчас, Федь, – отстраненно бросил Димка, не поворачивая головы и не замедляя движения. – Все уже решено.
– А мое мнение больше не учитывается?! – сварливо напирал Кротов.
– Извини, Федь.
– Да пошел ты со своими извинениями! Без меня на Северную не пойдешь!
– Мы же договорились. Наташа присмотрит за раненым в лазарете, а ты присмотришь, чтобы никто не создавал ей проблем.
– Договорились? А ты мое согласие получал? Ты вообще хоть что-то, кроме собственных приказов, слышишь?
Димке все-таки пришлось остановиться. Он чувствовал вину перед Кротовым, давним другом и товарищем, но все-таки не мог раскрыть ему все свои секреты. И в первую очередь именно потому, что тот был обычным человеком. Многие знания – многие печали, сам же Фёдор это и твердил.
Искатель встряхнул товарища за плечо и тихо, но проникновенно произнес:
– Фёдор. Остынь. На этой станции ты единственный человек, которому я могу по-настоящему доверять. Если ты не сможешь присмотреть за Наташкой, мне придется взять ее собой, на разведку. Ты этого хочешь?
– Нет… Нет, конечно! – Фёдор с ошарашенным видом замахал руками. – Что там делать девчонке?! Ты с ума-то не сходи, я же не об этом тебе толкую, я…
– Фёдор, – Димка твердо посмотрел другу в глаза. – Ты торговец. Ты даже не представляешь, в каких переплетах я успел побывать, что видел, и чего избежал. Усиленные патроны с согласованной картечью, которыми ты так гордишься, – тебе это там не поможет, если нет нужного опыта. Оборотня на Курской помнишь, кто завалил? Из твоего же дробовика?
– Да ты, ты. – Фёдор поежился от неприятного напоминания, и сдался, мрачнея на глазах. – Ладно, делай, что задумал. За Наташкой я присмотрю. Но я тебя совсем не узнаю, Димон. Совсем. Иногда мне кажется, что ты старше меня, а не наоборот. И мне… все сложнее относиться к тебе по-прежнему. Подумай над этим.
– Все будет в порядке, Федь, – примирительно обронил Димка и снова двинулся к лестнице.
Сейчас ему определенно было не до терзаний приятеля, своих проблем хватало.
Его приметили давно, еще как только он вышел из лазарета, но шум заметно стих, лишь когда искатель оказался рядом, под перекрестным прицелом множества глаз. Легко раздвинув толпу, вперед выступил Учитель, подхватил Димку за локоть, уверенно увлек за собой на лестницу. Физическая мощь Учителя соответствовала его комплекции – у Димки возникло ощущение, что его тащит вверх стихийная сила, вроде урагана – как-то довелось почувствовать на своей шкуре, что это такое, на поверхности.
– Данила Иванович, погодите, мне нужно поговорить…
– Это ты погоди, Дмитрий Михайлович, – пыхтя, как паровоз, Учитель все-таки протащил Димку через все ступеньки и остановился на прямом участке, ведущем к отсечке. Здесь и соизволил объяснить, громко шепча в ухо: – Дима, сынок, люди как на иголках. Сбегай на разведку по-быстрому, а потом делай, что хочешь. Агась?
– Было бы куда торопиться, – проворчал Фёдор, заметно запыхавшись после ускоренного подъема. Он сдернул с плеча упакованную в брезент винтовку, которую так и таскал с собой, словно приклеенную, с заметным раздражением расстегнул и стянул с нее брезентовый чехол, затем сунул в руки Димке. – На, пользуйся. Вот теперь я пойду обратно.
Димка с живым интересом уставился на снайперку в своих руках. Ствол отличный, не ствол – мечта многих сталкеров. Когда он работал на Бауманке, ему пришлось изучить характеристики множества оружейных систем, и ВСК-94 не была исключением. Бесшумная снайперская винтовка была разработана в Туле, в далеком 1994 году, и предназначалась для оснащения спецназа. Хотя и называлась она бесшумной, но при стрельбе очередями затвор ее клацал достаточно громко. Зато мощный патрон к ВСК-94 без проблем пробивал легкие бронежилеты. Так что в случае попадания ее хозяина в серьезную передрягу у него имелись серьезные шансы отбиться от врага. Не говоря уже о том, что этот экземпляр был оснащен прицелом ночного видения ПКН-03М.
И все же Димка со вздохом попытался вернуть винтовку Кротову:
– Федь, я не проверял ствол в деле. Даже в тире не испытывал, и рисковать в боевых условиях не хочу. Мне хватит «Бизона», с ним я в стольких передрягах побывал, что уверен в нем на все сто.
– Все уже сделано, Димон, – не слушая возражений, Фёдор засунул два запасных магазина для снайперки в свободные кармашки Димкиной разгрузки. – Неужели ты думаешь, что бауманские оружейники пошлют заказчику не протестированный товар?
– Федь, привыкать к новому оружию – это не пять минут, на это недели, а иногда и месяцы требуются, ты же сам все это прекрасно знаешь. Да и на фиг мне снайперская винтовка-то на разведке?
– Ты «Бердыш» Натахе отдал, так что заткнись и бери, – отрезал Кротов. – Запасной ствол не помешает.
Вняв последнему аргументу, Димка кивнул, но не успел поблагодарить Фёдора, а тот уже потопал вниз, даже сутулящейся спиной умудряясь выражать крайнее неодобрение действиям товарища.
– Дмитрий Михайлович, пора, – поторопил Учитель.
Но Димка продолжал смотреть вниз. С дальнего края толпы, ближе к палаткам, он заметил одного из караванщиков, с которым так рвался пообщаться. Тот самый Первый. Коренастый мужик в потрепанном камуфляже, с лицом, заросшим густой щетиной чуть ли не до бровей. Без «химзы», теплой куртки, разгрузочного жилета, вместительного рюкзака за спиной и «калаша» в руках он смотрелся уже не так солидно, как тогда, на поверхности, в заброшенной квартирке, где они спаслись от жаждущей их разорвать своры клыканов. Но даже сейчас выделялся обликом на общем фоне тревожно гудящей толпы – спокойной внутренней уверенностью, невозмутимостью. Встретившись взглядом с Димкой, караванщик ободряюще кивнул, будто отлично знал о его желании. Черт, да что же это такое? Опять не судьба поговорить!
А может, дикие ему больше и не нужны, вдруг подумал Димка. Ведь у него теперь есть незнакомец, инициированный циклодинамией. И если этот меченый выживет, то жизнь должна измениться и без помощи диких. В душе почему-то нарастала пока ничем не подкрепленная уверенность, что именно так и будет.
– Дмитрий! – Учитель недовольно повысил голос, гудя в затылок.
– Иду, Данила Иванович, иду.
Димка, позволив себе еще секунду полюбоваться редким оружием, закинул снайперку на плечо, а «Бизона» взял в руки. Учитель так же бесцеремонно протащил сталкера еще несколько шагов и остановился перед пятеркой основательно вооруженных братков, давно поджидавших их здесь.
– Знакомься: Пистон, Баклан, Мокрый, Горелка, Штопор. Если эти немытые рожи будут прекословить, – Учитель обвел бойцов тяжелым многообещающим взглядом, заставив опустить глаза и погасить усмешки, – то сразу обращайся к Пистону, он тебе поможет их привести в чувство. Пятерых тебе хватит? Если нет, добавлю.
Димка придирчиво осмотрел каждого. Возраст мужиков – между тридцатью и сорока, на всех крепкая одежда, даже броники где-то умудрились достать, и у каждого по два ствола – автомат в руках и дробовик за плечами, плюс у всех без исключения ножи. Нервничают, конечно, и лица подозрительные – все в шрамах, взгляды скользкие, колючие, недоверчивые, себе на уме. Баклан – высокий и тощий малый, с тонкой кривой шеей и здоровенным кадыком, больше смахивающим на птичий зоб, баюкает автомат в руках, словно любимую игрушку, щуря обманчиво сонные льдисто-серые глаза. У Мокрого, тоже худощавого, но комплекцией покрепче – породистое, можно сказать, аристократическое лицо, темные волнистые волосы свисают до плеч, короткая щетина художественно выбрита – от подбородка по скулам тянутся по две тонкие параллельные линии. Местный щеголь, не иначе, наверняка моется чаще, чем остальные, что в условиях метро обходится недешево – может, отсюда и погоняло? Горелка – вообще на вид чудила. Мужик крупный, плечистый, профиль ястребиный, крупный угловатый череп по бокам выбрит, и ото лба до затылка вызывающе топорщится ярко-рыжий, прямо-таки пламенеющий «ирокез» – и где только краску для волос достал? Местные бабы, наверное, на него вешаются – харизматичный красавчик. Пистон вроде как с бодуна – морда багровая и плоская, словно оприходованная лопатой, нос сломан в двух местах, глаза злые, в красных прожилках. Димка мысленно хмыкнул: и то ладно, что стоит на ногах твердо. Большинство явно здесь не по своей воле, и рады бы свалить, но Учителю прекословить – себе дороже. Разве что Штопор, единственный знакомый браток из собранной компании – доброволец: лицо мрачнее тучи, но во взгляде – упертая решимость. Ну что ж, месть – это тоже неплохая мотивация.
– Пятерых хватит, Данила Иванович.
– Только недолго, Дмитрий, – приблизив губы к уху искателя и понизив голос, шепнул Учитель. – Не геройствуй, никто не должен пострадать. Иначе не загоню туда бригаду для зачистки. Просто прошвырнись по станции из конца в конец, глянь, что там творится, и сразу назад.
Димка мысленно усмехнулся, надеясь, что на его лице не отражаются истинные чувства. Хороши же бойцы на Новокузнецкой. Некоторым, конечно, в храбрости не откажешь, как тем ребятам, что притащили с поверхности незнакомца, потеряв одного из своих… Но дисциплина, которая держится лишь на авторитете одного человека, – чего она стоит, если вдруг что-то случится с этим человеком?
– Я все понял, Данила Иванович.
– Ну тогда с Богом, выдвигайтесь, – хозяин Новокузнецкой торжественно перекрестил искателя здоровенной лапищей и посторонился, пропуская к отсечке.
Димка мельком глянул на испуганные физиономии двух незнакомых охранников из текущей смены, твердо шагнул к внешней решетке, туда, где находилась дверца, сквозь которую их с Наташкой когда-то впустили на станцию. Невольно поморщился от вони, разившей снаружи – гигиеной охранники себя не утруждали. Пристально уставился в темноту за прутьями.
Боевики из приданной команды молча сгрудились за его спиной, разбавив тьму лучами налобных фонарей.
Кто-то толкнул в плечо, протянул ночной бинокль, но Димка отказался. Сейчас он видел гораздо лучше, чем человек, оснащенный тепловизором, и зрение его не ограничивалось окулярами. Поэтому тактический фонарь, который прицепил к «Бизону», включать не стал. Если и понадобится, то только в самом крайнем случае.
– Долго еще таращиться будешь, пацан? – буркнул Штопор, которому не терпелось спуститься вниз и лично задать взбучку морлокам, досадившим его приятелю. Смелость, как известно, растет пропорционально количеству человек в компании, с которой задумал совершить дело. На охранника тут же зашикали остальные, им-то прогулка была не в радость, но Штопор был в чем-то прав – стоять смысла нет. Чем быстрее он все сделает, тем быстрее вернется назад. К тому же из отсечки все равно не разглядеть, что именно творится на самой станции – широкий проход тянулся от решетки еще несколько метров, загораживая поле зрения, а затем вниз уводили четыре коротких эскалатора.
– Так, нужно разбиться на пары. – Димка с силой отодвинул почти приржавевший от бездействия засов, и петли двери-решетки неприятно громко заскрипели, потревожив сгустившуюся снаружи тишину. – Вы друг друга лучше знаете, сами определитесь, кто с кем пойдет.
– Горелка со мной, – безоговорочным тоном заявил Пистон. – Мокрый пойдет с Бакланом. Штопор твой.
– Хорошо, – кивнул Димка. – Как спустимся вниз, разделимся. Одна пара пойдет в центре, две другие по краям платформы. Передвигаемся короткими отрезками, от пилона к пилону.
Пистон не сводил с искателя настороженно-оценивающего взгляда с того самого момента, когда Учитель притащил его наверх. Наверное, пытался понять, что за перец такой и что с ним делать.
– Тогда тебе на левый край, парень. Вижу, как ты оружие держишь, там как раз левша нужен.
– А какая нахрен разница, левша или правша? – удивился Штопор.
– Тебе с Бакланом нужно погонялами поменяться, Штопор, – насмешливо изогнул тонкие бескровные губы Пистон. – Если не умеешь работать с левого плеча, то молчи в тряпочку. Ты-то хоть понял, искатель?
– Да. Мокрый, центр твой. Пистон, ты пойдешь справа. Страхуйте друг друга постоянно. Если увидите что-то подозрительное, сообщайте немедленно. Все понятно?
– Да понятно, понятно, – ответил за всех Пистон и первым двинулся к эскалатору. Командиром он был явно не только по распоряжению Учителя. – Поаккуратнее тут, лестницы по краям аварийные. Спускайтесь за мной, а то костями загремите раньше времени.
Световые зайчики фонарей заплясали по площадке и стенам, скользнули по барьерам, разгораживающим лестницы эскалаторов. Под подошвами предательски громко заскрипели обшитые прелыми досками ступени, выдавая, что пришельцы начали спуск. Да уж, о скрытном проникновении можно забыть.
Архитектура станции, на взгляд Димки, выглядела более грубоватой, чем на Новокузнецкой, и более упрощенной, что ли. Никаких поребриков и излишеств в украшательстве – полукруглый свод, опираясь на облицованные светлым мрамором массивные прямоугольные пилоны, уходил в дальний конец станции, утопая в непроницаемой тьме, где пасовало даже зрение искателя. Никаких подвесных светильников – станция когда-то освещалась боковыми панелями, заподлицо встроенными в свод.
Люди держались настороженно, шарили взглядами и стволами автоматов по сгустившейся внизу, ждущей их, дышащей враждебностью темноте. Примерно метра за три до конца спуска Пистон остановился и приник к окулярам бинокля. Заметив это, остальные братки тоже замерли, беспокойно завертели головами.
– Что скажешь, искатель? – тихо осведомился Пистон. – Ничего подозрительного не видишь?
– Ни малейшего движения, – подтвердил Димка, вскинув «Бизона» к левому плечу и прищурив правый глаз. Его взгляд прикипел к красной точке прицельной марки коллиматора, тщательно ощупывая пространство станции.
– Я так и думал, – браток многозначительно усмехнулся, покосившись в его сторону. – Зрение, как у совы, а?
Димка пожал плечами и, не вдаваясь в объяснения, сменил «Бизон» на ВСК-94. Еще раз обшарил длинный коридор сквозь оптику ночного прицела. Зрение зрением, а трехкратное увеличение не помешает, чтобы рассмотреть мельчайшие детали. Дальние пилоны заметно приблизились, но результат все равно остался нулевым. Снайперка лежала в руках настолько непривычно, что почти сразу возникло желание сменить ее обратно на пистолет-пулемет. И ствол у нее длиннее, чем у «Бизона», и потяжелее, да и патронов в магазине втрое меньше. К тому же не стоило забывать о довольной сильной отдаче из-за большой массы пули. Парень хотел было снова сменить оружие, но вдруг понял, что уже не хочет этого делать. Всплеск недовольства прошел так же быстро, как и возник, теперь ему казалось, что винтовка – как раз то, что сейчас и нужно. А инстинктам нужно доверять.
– А теперь что? – снова поинтересовался Пистон, посматривая блестящими в отблесках фонарей глазами то на замершего искателя, то на тонущую во мраке платформу.
– Пока чисто.
– Попрятались, сучары! – встрял Штопор, злобно потрясая калашом. – Только от меня не спрячетесь, я вас где угодно достану, порву за Кренделя на узкие ленточки! Я…
– Головка от буя! – цыкнул на него Пистон. – Притуши базар! Здесь тебе не в отсечке козла забивать.
– Да все уже, молчу, – сразу стушевался охранник.
– Всем сохранять тишину, ясно? – сердито напомнил Пистон. – Наша задача – только пути проверить, и сразу обратно. Смотрите в оба. Всё, разошлись!
Ступив на платформу, Димка, как и условились, сразу двинулся налево.
Мрамор под ногами покрывал толстый слой грязи, и это к лучшему – грязь глушила звук шагов. Все явственнее тянуло тяжелым, тошнотворным запахом мертвечины, и Димка почти пожалел, что не захватил респиратор. Как только добрались до края платформы, Штопор, топавший следом, сразу посветил вниз. Ржаво обозначились нитки рельсов, покрытый тонкой коркой белесой плесени бетон.
– Мать твою, а здесь сухо! – удивленно выругался охранник. – А что же тут плескало?
– Не отставай, Штопор.
– Зря беспокоишься, шкет, пока я сзади, тебе нечего бояться.
«Ты лучше за собой присмотри, трепло».
Стараясь передвигаться тихо, Димка осторожно двигался вдоль края платформы. Ствол снайперки по мере следования раз за разом нырял вправо, в густой мрак за каждым пилоном, отслеживая малейшие движения. Не нравилось ему внезапное затишье у морлоков. Нельзя поручиться, что эти твари не задумали какую-нибудь пакость. Все-таки когда-то они были людьми, и возможно, полностью разума не утратили. А разум – главное оружие любого бойца. Интересно, есть ли у морлоков собственные вожаки, или каждый из них, выбрав подходящий момент, просто бросается вперед? В надежде урвать первым?
И, кстати говоря, совсем не видно крыс. Неблагополучное место. Зверьки или подались подальше от Мертвого Перегона, туда, где жить поспокойнее, или их всех давно сожрали более шустрые хищники.
– Да куда ж эти твари попрятались? – бормотал за спиной Штопор, нервно вращая башкой. Зайчик его фонарика без всякой системы плясал, где попало, больше мешая, чем помогая осматриваться. – Неужто так ни одного скальпа не добуду? Когда, мля, не надо, они так и лезут к отсечке, а сейчас обосрались… ну и вонища тут, хуже чем из параши, всю станцию загадили, тварюги мразные…
– Заткнись.
– Ты чего такой борзый, шкет? Думаешь, раз Учитель тебя нанял, то я перед тобой стелиться должен? – Голос охранника ощутимо подрагивал – чем дальше они продвигались, тем сильнее братка охватывал страх, вся его бравада была напускной, и разговор лишь немного помогал ему сохранять нервы в узде.
Димку все усиливающаяся вонь заставляла гадливо морщиться и изрядно отвлекала, сбивала внимание. Но пустой треп охранника мешал не меньше. Его обостренный слух ловил малейшие шорохи, выискивая признаки опасности, и «напарничек» со своими бестолковыми вопросами мог помешать вовремя услышать действительно что-то важное. Сейчас бы Каравая сюда или Соленого – тот хоть и ворчал постоянно, но дело свое знал хорошо.
В этот момент Сотникову показалось, что он что-то заметил впереди, за одним из дальних пилонов, и Димка тут же опустился на левое колено, вскинул винтовку к плечу и впился взглядом в призрачную тьму сквозь окуляр ночного прицела. Вот! Что-то там мелькнуло – темное на темном. Светящаяся марка тут же двинулась следом, пытаясь поймать движение…
– Хорош уже спецназ изображать, шкет! Перед кем рисуешься? – неожиданно буркнул прямо в ухо Штопор.
Димка вздрогнул. Он отвлекся всего на мгновенье, но этого хватило, чтобы цель бесследно растворилась во мраке. Искатель стремительно поднялся на ноги, и приклад винтовки врезался охраннику в живот, заставив согнуться пополам. Выпавший из рук автомат глухо звякнул на замусоренном мраморе. Не дожидаясь, когда браток придет в себя, Димка схватил его за ворот куртки и рывком припечатал спиной к стенке пилона. Несмотря на однообразную и не располагающую к физическим нагрузкам работу в охране, браток был довольно крепок, но как только попытался дернуться, ему под подбородок тут же уперся ствол винтовки.
– Ты че творишь, я же тебя… – Штопор умолк, когда широкий торец глушителя ВСК-94 вдавился в его горло сильнее.
– А теперь послушай меня внимательно, я повторять не буду, – жутковатым, свистящим шепотом заговорил Димка, холодно глядя Штопору в сочащиеся злобой и страхом глаза. – Ты меня впустил на станцию, помнишь? Ты мне тогда помог, только поэтому я тебя сейчас не пристрелю. Ты нас демаскируешь своей тупой болтовней. Произнесешь еще хоть слово…
– Гонишь, турист, не посмеешь, – храбрясь, через силу просипел Штопор.
– Хочешь проверить? – окончательно заледеневшим тоном осведомился Димка.
Сталкер помнил не только о том, что Штопор впустил их с Наташкой тогда на станцию. Еще эта тварь в облике человеческом пыталась наложить лапы на его девушку, взять плату за проход натурой. И это воспоминание вдруг вспыхнуло с новой силой, обожгло какой-то звериной яростью. Ему и в самом деле вдруг нестерпимо захотелось пристрелить этого типа, аж палец зачесался на спусковом крючке. То ли сработал дар убеждения, то ли инстинкты у Штопора атрофировались еще не окончательно, и в глазах сталкера он действительно увидел свою смерть – напряженная пауза продлилась всего пару секунд, и браток сдался, пугливо опустил взгляд первым:
– Всё, всё, понял я, понял, молчу…
– Теперь впереди пойдешь ты, – приказал Димка, не собираюсь подставлять спину такой сомнительной личности, и когда Штопор попытался что-то возразить, подхлестнул тем же режущим нервы шепотом: – Пошел!
Следующие несколько пилонов миновали без эксцессов, двигаясь четко и слаженно.
Все чаще под ноги среди прочего мусора попадались обглоданные кости – человеческие среди них были не редкость. Неуклюже споткнувшись об одну из таких «деталей пейзажа», Штопор чертыхнулся, а кость, улетев с платформы, звонко бумкнула о железо рельса. Браток боязливо оглянулся на искателя, ожидая еще одной взбучки, но тот лишь коротко махнул рукой – вперед.
Миновав очередной пилон, Димка придержал шаг и покосился в сторону двойки Мокрого – подсвеченные зрением силуэты перемещались уже вдоль намертво заблокированных по правую сторону арок. Было лишь известно, что там брал начало пролегавший над правым путем и ведущий в неизвестном направлении переход, который был вечно закрыт еще до Катаклизма. Пистона с Горелкой, понятное дело, сейчас и вовсе было не видать – они, по идее, двигались с другой стороны под этим самым переходом. А впереди над краем платформы, по которому шел сам искатель, нависала лестница перехода, ведущая к Южному залу. Если двигаться дальше, то и он со Штопором скроется из виду от остальных. Момент опасный – если что, и подстраховать будет некому.
Со стороны платформы раздался громкий металлический звук, и тут же донеслась сдавленная ругань.
Димка резко повернулся. От сердца отлегло, когда он разглядел, что виновниками шума оказались Мокрый с Бакланом – братки задержались возле последней заблокированной арки и что-то там активно химичили. Оба чересчур увлеклись занятием и не смотрели по сторонам, а такая невнимательность – угроза для всех остальных.
Искатель знаком отправил к ним Штопора, чтобы выяснить причину задержки, а сам, миновав арку, немного задержался, осматриваясь. Неприятный холодок скользнул по спине, когда он разглядел метрах в десяти впереди знакомое кострище – напротив ступенек лестницы, ведущей в Третьяковскую-Южную. Круг из закопченных кирпичей, обложенный россыпью обглоданных костей. Никогда не думал, что придется сюда вернуться и увидеть эту жуть снова. Кстати, в прошлый раз костер еще тлел, а сейчас пепел в центре круга чернел холодом. Значит, огонь не разжигали уже давно. Может быть, морлоки и в самом деле ушли, и ему лишь кажется, что кто-то наблюдает за ними из темноты? Но кто тогда чуть не убил Кренделя во время смены? Нет, твари еще здесь. Скорее всего, они одичали и изменились уже настолько, что огонь им больше не нужен, теперь их устраивает сырой рацион.
Тишина не нравилась Димке все сильнее. Была в ней некая тревожащая странность, и он, наконец, понял, в чем дело, – он не слышал естественного фона, характерного для любого туннеля. Звук капель скапливающегося на своде и срывающегося вниз конденсата, потрескивание бетонных стен и шорохи осыпающихся частичек – ничего из этого не доносилось до слуха. Только звуки шагов, бряцанье оружия, шелест одежды, скрип снаряжения и людские голоса. То есть он слышал только те звуки, которые они сами же и издавали. Как такое могло быть?
Еще раз настороженно окинув взглядом все пространство станции впереди, Димка направился к браткам.
Оказалось, что в последнем из заблокированных железом проеме между арками, ведущими в таинственный переход, Мокрый с Бакланом обнаружили приличных размеров дыру, в которую при желании вполне мог просунуться человек или выскочить довольно крупная тварь. И теперь, едва слышно матерясь, братки ставили растяжку – зацепить леску по краям пролома было почти не за что, так что задачка оказалась непростой.
На звук шагов встревоженно вскинулся Баклан, но, узнав Сотникова, облегченно ухмыльнулся и тихо пробубнил из-под рукава, которым прикрывал нос и рот:
– Слышь, искатель, присмотри за тылом минутку, пока растяжку поставим. Мало приятного, если кто зад по самые уши оттяпает.
Стоило остановиться рядом, и Димка сам почувствовал, что из дыры, как из пушки, жутко разит убойным амбре из гниющего мяса и дерьма. Похоже, именно это ответвление и использовалось морлоками для мусорной свалки и отхожего места одновременно.
– Соображаете, что делаете? – тихо спросил искатель, тоже прикрыв нижнюю часть лица рукавом, чтобы хоть как-то ослабить вонь. – Если здесь рванет, вас же и посечет осколками. Нужно глубже ставить.
– Вот сам туда и лезь, советчик хренов. И вообще, наше дело маленькое, Пистон сказал поставить – ставим, – Мокрый пожал плечами, осторожно приматывая гранату проволокой к краю пролома. От жутких запахов его физиономию перекосило, губы кривились, но отвернуться, не закончив работы, было нельзя. – Не нравится – иди с ним сам разбирайся. Он под лестницей развлекается, – в подтверждение его слов громкий металлический звук снова разнесся по станции. – Все, готово. – Мокрый торопливо отодвинулся от установленной растяжки, подхватил прислоненное к стенке оружие. За ним поднялся и Баклан, отряхивая с колен прилипший мусор. – Пошли, глянем, в чем дело.
Братки один за другим свернули за угол пилона. Штопор, воровато оглянувшись на Димку, тоже юркнул за ними: в их компании ему было определенно комфортнее, чем в обществе странного сталкера.
Вот уроды… Все планы по разведке к чертям!
Ничего не оставалось, как отправиться следом.
Все оказалось именно так, как он предполагал, – чертов сброд, дорвавшись до сладкого и позабыв о поставленной задаче, элементарно мародерствовал. Электровоз никуда не делся – закончив свою последнюю поездку, спасшую жизнь двум бауманцам, он так и остался стоять здесь. А на его платформе, внутри просторной клети из сваренных стальных прутьев, вокруг ПКМа на высокой подставке, позволявшей стрелять с него стоя в полный рост, топтались ожесточено матерившиеся Пистон с Горелым. Подтянувшиеся братки остались на платформе и, совершенно забыв о подстраховке, увлеченно следили за процессом экспроприации. К величайшей досаде мародеров выяснилось, что треножник пулемета намертво сварен не только с подставкой, но и со стальной петлей, обхватывающей ствольную коробку. Вооружившись подручным средством – где-то раздобытым куском арматуры, ее-то и пытался сковырнуть Пистон, чтобы завладеть трофейным оружием. Вот только крепление ни в какую не желало поддаваться.
Димка усмехнулся, вспомнив, как он сам собирался снять этот пулемет – оружие и патроны всегда были самым надежным платежным средством за любые услуги. Хорошо, что не стал терять на это время. В тот раз морлокам хватило минуты, чтобы осмелеть после появления наделавшего шуму электровоза, а затем начать охоту на опрометчиво вторгшихся на их территорию чужаков.
– А откуда он здесь вообще взялся? – Мокрый опустился на корточки на краю перрона и шарил лучом фонарика по электровозу. – С виду целый. Железо почти не ржавое, дерево не попрело… Не, вы только гляньте! – световое пятно замерло на боку клети, где прутья были покорежены какой-то неведомой силой, а стальная сетка, приваренная поверх прутьев, свисала клочьями. – Я один так думаю, или это железо голыми руками рвали?
Похоже, именно после этих слов всем одновременно пришла в голову одна и та же мысль, и братки дружно бросили взволнованные взгляды в сторону туннеля, ведущего в зев Мертвого Перегона.
– Живым оттуда не выбраться, – обронил Пистон, после небольшой паузы продолжив надсаживаться с железкой. – Думаю, у тех, кто на такое решился, башку совсем с резьбы сорвало, а тачка уже своим ходом добралась, без пассажиров. Все там и остались. Если только морлоки не сожрали их уже здесь.
– Слушай, а может, его даже завести можно? – задумчиво предположил Мокрый.
– Экспериментами сам будешь заниматься, в свободное от работы время, – Пистон, усмехнувшись, вытер рукавом взмокший от усилий лоб. – Мне оружие как-то милее.
– Ты не врубаешься, братуха, – вмешался Баклан, воодушевленный идеей напарника. – Я в технике немного разбираюсь. Эта хреновина запитана от аккумуляторов. Вон там, под настилом, их должна быть целая куча. Если расковырять доски и забрать все, то загоним покруче пулемета.
– Чем ты их ковырять будешь, бестолочь?! – разозлился Пистон. – Хреном своим, что ли? Да иди ты в жопу с такими советами! Тут ломик или монтировка нужны, а у нас только железяка бесполезная, пулемет, и то свернуть не могу. Ты вообще представляешь, сколько должны весить эти аккумуляторы, чтобы сдвинуть с места такую махину? У нас по-любому рук не хватит, а время упустим!
– Есть другое предложение. – Искатель немного повысил голос, чтобы привлечь внимание боевиков. – По уговору с Учителем мы должны проверить всю станцию и подходы к ней. Так что руки в ноги, и двигаем дальше. А электровоз еще успеете разобрать. Как ты говоришь, Пистон – в свободное от работы время.
– Слышь, малый, мы как-нибудь сами разберемся, – Пистон ожег Димку недобрым взглядом, смахнул рукавом пот со лба. – А ты пока сходи, осмотрись, если так не терпится. Только зря шухер не поднимай, мы люди нервные и напрасной суеты не любим. И так ясно, что морлоки со станции сдристнули, и твои услуги не… Какого хрена?!
Пистон замер, ошалело вытаращив глаза.
Даже в отсветах фонарей приятелей, выхвативших его плоскую физиономию из мрака, было заметно, как его кожа из багровой становится мертвенно-бледной. Потому что искатель вскинул снайперку, и зрачок ее внушительного на вид глушителя уставился ему точно в лоб. А в глазах паренька, навязанного Учителем, вспыхнули внутренние огоньки, явственно проступая в темноте словно у хищного зверя. Горелка, тоже заметивший, как жутковато изменился облик искателя, судорожно вцепился в автомат, свисавший на ремне с шеи. Не совсем понимая, что творится, вскочили и Мокрый с Бакланом, хватаясь за оружие. И только Штопор, в каком-то животном ужасе выпучив глаза на искателя, попятился по краю платформы в сторону Новокузнецкой, даже не пытаясь поднять «калаш».
Игнорируя направленные на него стволы и весь превратившись во внимание, Димка приподнял винтовку чуть выше. Вон там, метрах в пятнадцати… Марка прицела медленно переползла на только ему видимое на противоположной от платформы стенке пятно – чуть более теплое по оттенку, чем окружающий камень. Там, где вертикаль переходила в свод, примерно на трехметровой высоте, что-то прижималось к поверхности, нарушая четкость архитектурных линий…
Опасаясь ошибиться снова, Димка выжидал, пока тварь выдаст себя хоть малейшим движением.
Если человек по роду деятельности часто связан с опасностью, его чутье неизбежно обострено – словно гитарная струна, готовая тревожно зазвенеть от малейшего прикосновения. Сотни тысяч поколений охотников из седого прошлого, сумевших пройти эволюционный отбор, надежно закрепили свое чутье в генах потомков. Драгоценный дар для тех, кто сумеет к нему прислушаться. И для этого совершенно не обязательно быть измененным. Достаточно поработать сталкером, охотником, ввязаться в несколько смертельно опасных поединков и остаться в живых, чтобы чутье пробудилось в полную силу. Увы, инстинкты братков, с которыми судьба свела его в этой вылазке, определено молчали. Иначе бы тяжелое, давящее на психику ощущение – что за ними из темноты ведется наблюдение, и наблюдение это враждебное, заставило бы их заткнуться и развернуть оружие против настоящей опасности.
– Не дури, искатель! – с угрозой произнес Горелка, целясь в парня сквозь прутья клети. – Опусти ствол! Считаю до трех! Раз!
Пистон просто молчал, застыв бледной статуей и, похоже, потеряв дар речи – направленный на него, как ему казалось, ствол винтовки вырос в его воспаленном воображении до размеров танкового дула.
– Пистон, присядь, быстро! – раздраженный непонятливостью этих людей, прошипел Димка, продолжая всматриваться сквозь ночной прицел поверх головы братка.
– Два! – повысил голос Горелка.
– Это он виноват, – донесся уже с расстояния дрожащий и срывающийся голос охранника. – Это он нас сюда заманил, зомби проклятый…
Братки обалдело обернулись.
– Штопор, придурок, ты что творишь? – изумленно зашептал Мокрый, обнаружив, что охранник уже метрах в пяти от всей компании, и все еще пятится, не глядя за спину и не сводя безумного взгляда с искателя. – Зомби тебе мерещатся? Я щас из тебя самого зомби сделаю! А ну дуй обратно! Хочешь, чтобы тебе там башку оторвали?!
– Я не гоню, ты послушай, послушай! – торопливо забормотал охранник, и не думая останавливаться. – Он врал, падла, что с Китай-города пришел! А с ним еще девка была. И электровоз этот… все сходится!
– Что сходится, что?! – Мокрый, поддавшись панике Штопора, тоже занервничал. Поведение охранника до предела взвинтило и без того непростую ситуацию.
– Да объясни толком, сука! – приглушенно рявкнул Горелка, теряя терпение.
– Я его щас сам пристрелю, – с неподдельной угрозой пообещал Баклан. – Нахрен мы его вообще с собой брали?!
– Живые пройти через Перегон не могут… – бессвязно бубнил Штопор, продолжая удаляться по краю перрона. – Только мертвые… Вы не на меня, вы на него гляньте, он же один ничего не боится… Ты, ты заманил нас сюда, сучара… Гребаный мутант из Мертвого Перегона… ты сдох там, а теперь привел сюда нас, живых… Чтобы сожрать!
Ситуация становилась угрожающе неуправляемой. Димке уже приходилось замечать, что когда люди реально напуганы, то любую чушь готовы принять на веру – если им кажется, что эта чушь как-то облегчит им участь или спасет жизнь. Но он был слишком занят. Он боялся упустить цель.
Вдруг по станции в зловеще сгустившейся тишине снова гулко разнесся громкий металлический звук, заставив всех вздрогнуть и окончательно нагнав страху. Источник определенно находился где-то в стороне, так как Пистон в этот момент все еще не шевелился, и греметь железом было просто некому.
– Твою мать! – сдавленно выругался Баклан, первым из компании сообразив, что к чему. – А мы-то, когда растяжку ставили, думали, что это вы тут шумели…
– А где Штопор? – громким шепотом спросил вдруг Мокрый.
Лучи фонарей хаотично заметались по перрону. Но охранник, только что стоявший в десяти метрах поодаль на краю, бесследно исчез. Даже Пистон, до которого уже дошло, что искатель целится не в него, торопливо развернулся и направил ствол автомата вдоль пути назад, в начало платформы.
Металлический удар повторился и прозвучал уже громче. Ближе.
И тень наконец шевельнулась в прицеле.
Димка среагировал мгновенно. В ледяной тишине ударил перхающий выстрел снайперки, звучно лязгнул затвор, выплевывая сверкающую гильзу. Сбитый тяжелой пулей сгусток мрака с громким шлепком рухнул на рельсы.
В тот же миг казавшиеся неподвижными стены со всех сторон зашевелились, а необитаемая с виду станция ожила – словно самый кошмарный сон вдруг воплотился в явь. Со всех сторон гулко грянули частые удары по железу, окончательно разбив царившую тишину в пыль. В лучах фонарей возникли уродливые тени. Много теней. Смутные силуэты проступили среди арок, выглядывая из-за пилонов. Множество горящих злобой глаз уставились на незваных гостей. Станция лишь казалась заброшенной. Морлоки терпеливо выжидали подходящего момента – когда люди неосмотрительно забредут как можно глубже на их территорию, чтобы отсечь пути отхода.
И этот момент наступил.
Твари ринулись со всех сторон длинными стремительными прыжками – по путям вдоль рельсов, по перрону рядом с пилонами. Они вылетали из арок, даже спрыгивали со свода. В лучах фонарей замелькали безобразные тела с жутковато изогнутыми конечностями. Ни криков, ни рева – они атаковали молча, лишь скрежет когтей по гравию и мрамору сопровождал их устрашающий бег. Эти существа сильно отличались от прежних морлоков, которых Димка видел на станции в прошлый раз. На тех еще можно было разглядеть лохмотья – свидетельство того, что когда-то они носили одежду и относились к человеческому роду. Эти же скорее напоминали уменьшенные копии упырей с поверхности – поджарые тела, казалось, состояли из костей, лишь слегка обтянутых узловатыми мышцами под пепельной шелушащейся кожей, а лица превратились в жуткие хари, раскрывавшие на бегу широкие пасти с частоколом острых клыков. Мертвый Перегон без устали кроил человеческую плоть, воплощая ее в настолько жуткие образы, что воображение просто пасовало перед свершившимся фактом.
Ледяной озноб пронзил все тело сталкера отчетливым гибельным предчувствием – им отсюда не выбраться. Тварей слишком много, и с ними, как с крысами из туннелей, не договориться о нейтралитете. К тому же морлоки, как только что выяснилось, теперь умели перемещаться поверху и могли свалиться на головы бойцам в любую секунду. Эта простая мысль сверкнула молнией не только в сознании искателя.
– Все в клеть, быстро! – пронзительно заорал Пистон, перекрывая грохот собственного автомата, застрочившего сквозь решетку в наплывающую волну уродливых фигур. – Не тормозите, быстрее в клеть, здесь у нас больше шансов! Искатель, прикрой и прыгай следом!
Братки не заставили себя упрашивать, один за другим юркнули под защиту стальной решетки электровоза, живо распределив сектора для обороны. Пистон с Горелкой развернулись в сторону зева Мертвого Перегона, а Мокрый с Бакланом занялись тылом. Огненные выплески из четырех стволов ударили в обе стороны. Свинцовый ливень хлестнул по нападающим, отшвыривая назад на рельсы, сшибая с перрона, выбивая осколки из мрамора пилонов и вырывая клочья плоти из живых тел. Вспышки выстрелов высветили оскаленные пасти и горящие лютым голодом глаза, мелькание костистых лап.
– Баклан, попробуй завести эту хреновину! – снова заорал Пистон, перекрикивая грохот стрельбы. – Нужно подобраться к эскалатору! Искатель, тебе особое приглашение нужно?! Руки в ноги, пацан!
– Сейчас, – беззвучно шепнул одними губами Димка, продолжая неотрывно всматриваться в прицел и раз за разом разряжая винтовку – словно слился с оружием в одно целое.
Погибших тут же сменяли новые твари, и дистанция между атакующими и электровозом стремительно сокращалась. Они двигались слишком быстро, хаотично меняя направление на бегу, перемещаясь скачками по совершенно немыслимым траекториям, и люди безнадежно опаздывали, не успевая толком прицелиться. Но только не Димка. Его пули разили без промаха, подчиняясь какой-то запредельной по скорости реакции. Что-то странное произошло с его восприятием, все вокруг словно замедлилось. Каждая секунда растянулась как тягучий кисель, а окружающий звуковой фон – выстрелы и крики людей – превратился в низкий бессвязный гул. Димка вертелся юлой, ловил на мушку один силуэт за другим, и жал на спуск, словно робот. Выстрел, отдача приклада, дымящаяся гильза, кувыркаясь, вылетающая из окошка затворной рамы. Повернуться, выстрелить, сместить ствол, повернуться… Он знал, что если остановится, позволит себе потерять хоть мгновение, то твари доберутся до людей…
Морлок вспрыгивает с путей на платформу, и тяжелая пуля отрывает ему плечо вместе с протянутой лапой… Другая тварь вырывается из-за арки, и удар отбрасывает ее обратно в тень… Резкий разворот на колене… Выстрел… Прыгнувшего со стены морлока отшвыривает на пилон с пробитой насквозь грудью, фонтан крови хлещет из спины… Выстрел… Горящие глаза гаснут в кровавом выплеске разлетевшегося черепа…
Сухой щелчок бойка. Драгоценная секунда потеряна на смену магазина.
Этого хватило, чтобы твари подобрались слишком близко, и оптика стала бесполезна. Не глядя, Димка сбил переводчик огня в автоматический режим и ударил очередью от живота, веером. Ориентироваться в темноте при мечущемся свете фонарей и уж тем более в спешке – хуже некуда, но сразу трое морлоков закувыркались по перрону…
Слева возникла огромная темная фигура с зажатым в лапе здоровенным куском ржавой арматуры. Димка едва успел уклониться, и удар, направленный ему в голову, пришелся лишь вскользь. И все же по виску словно садануло каблуком тяжеленного сапога – в глазах вспыхнули искры. Оглушенный, он не удержался на ногах и покатился по перрону, выронив винтовку. Крупный морлок, торжествующе оскалившись, снова занес лапу, чтобы прикончить наглого человечка, но пули его опередили – маленькие убийцы, прилетев от электровоза, нашпиговали тварь свинцом. Здоровяк рухнул, разбрызгивая кровь.
Димка попытался вскочить, но перрон под ним вздрогнул от взрыва – некстати сработала растяжка, установленная Мокрым. Рука неловко подвернулась, и он перекатился через плечо, едва не свалившись с самого края на пути. Еще одна тень метнулась сверху и напоролась грудью на вовремя выставленный нож. Прямо перед глазами бессильно щелкнули зубы, лицо окатил смрад тошнотворного дыхания. Отшвырнув морлока прочь, Димка отчаянным рывком поднялся на колени.
– …скатель! Пацан! Догоняй!
Истошный голос Пистона вынырнул, словно из глубокого колодца, привлекая внимание сталкера. Димка вскочил, непонимающе завертел головой, резко развернулся на сто восемьдесят…
И вдруг обнаружил, что электровоз, к которому он в горячке боя оказался спиной, уже движется – медленно, но верно набирая ход, ощетинившись вспышками частых выстрелов. Рокота мотора было почти не слышно из-за стрельбы. Между ним и клетью уже образовался разрыв метров десять, и расстояние продолжало расти. Колдовавший над щитком управления Баклан сумел-таки разобраться, что к чему, а теперь растерянно смотрел в сторону парнишки-искателя, понимая, что тот уже не успеет.
– Искатель! – снова во всю мощь легких заорал Пистон, а за ним и остальные братки подхватили заполошные вопли. – Беги! Беги, черт тебя дери!
Попытка разыскать в темноте выпавшую винтовку стала бы его смертельной ошибкой.
Слава богу, с ним все еще оставался «Бизон» – ремень умудрился зацепиться при падении за шею, поэтому искать его не пришлось. Перехватив обеими рукам оружие, Димка со всех ног кинулся по перрону следом за электровозом. Тот уже вынырнул из-под лестничного перехода и катился вдоль пилонов, из-за которых его непрерывно атаковали вконец озверевшие морлоки. Весь пол впереди был усеян уродливыми телами тварей, срезанных выстрелами с электровоза, и парню пришлось перепрыгивать их на бегу, разбрызгивая подошвами залившую мрамор кровь и моля всех богов о том, чтобы не поскользнуться.
Заступая путь, прямо перед ним выскочила здоровенная тварь. Морлок низко припал на все четыре лапы, сгорбил костлявую спину и свирепо зашипел, разинув жуткую пасть.
Не перескочить, не обогнуть.
Момент оказался роковым – луч фонаря, неудачно пущенный кем-то с электровоза, яркой вспышкой резанул прямо по глазам. Ритм отчаянной пробежки сбился. Совершенно ослепленный Димка выпустил длинную очередь из «Бизона» наугад.
Тяжелый удар массивного тела обрушился ему на спину, сбил с ног.
Человек и морлок, кувыркаясь по платформе, докатились до края и рухнули вниз, на рельсы.

Глава 12
Пропавшие без вести

Что-то определенно шло не так.
Наташа как на иголках сидела на кушетке напротив незнакомца, не чувствуя, что до крови прикусила нижнюю губу. В душе нарастало неприятное ощущение, что в этом помещении становится все теснее, словно сдвигаются стены и становится нечем дышать. Нет, с виду почти ничего не изменилось. Почти. Мужчина все так же неподвижно лежал под одеялом. Сухие бесцветные губы потрескались от обезвоживания, а под сомкнутыми веками, где залегли глубокие тени, подергивались глазные яблоки. Но кровь уже подействовала: с испятнанного запекшимися ссадинами лица, покрытого мелкими бисеринками пота, уже сошла трупная бледность, а дыхание выровнялось, стало заметным. Живым.
И все же что-то шло неправильно.
Девушка это чувствовала с самого начала, еще до того, как уступила решимости Димки и согласилась провести инициацию, влить кровь любимого человека в чужую вену. Главная проблема состояла в том, что сама Наташа проходила инициацию иначе и ничего не помнила о процессе, во время которого находилась без сознания. Знала лишь о некоторых деталях со слов Анюты и Олега-Натуралиста – преждевременно и трагически погибших наставников. Поэтому то, что происходило сейчас, не с чем было сопоставить, и оставалось лишь теряться в догадках и терзаться сомнениями. Ее все сильнее охватывало ощущение нарастающей угрозы. Это угнетало. Дезориентировало. Пугало. Как же не хватает знаний, личного опыта в таком деле! Может быть, она ошибается, и все должно происходить именно так – ведь в организме инициированного сейчас идет борьба за выживание. А потом все нормализуется? Как же хотелось на это надеяться!
С «быстрянкой», или циклодинамией, как ее сейчас зашифровали в Ганзе, все весьма непросто.
Натуралист считал, что это вовсе не болезнь, а особое состояние организма, эволюционный скачок. По его убеждению, мутагенный механизм зашит в ДНК любого ныне живущего существа, а те, кто им не обладал, вымерли после Катаклизма в первую очередь. И в каждом отдельном случае инициация происходит по-разному. В один знаменательный день некий случайный фактор запускает механизм изменений в организме, пробуждая скрытый потенциал, усиливая то, чем конкретный индивидуум обладал и раньше, даже не подозревая об этом. На инициацию переходного состояния может повлиять все что угодно, любое стечение факторов, особенно – сильный стресс. А самое паршивое заключается в том, что человек, становившийся носителем «быстрянки» – меченым, обречен без помощи со стороны. Изменение протекает активными и пассивными фазами: в активной метаболизм словно срывается с цепи, и организм живет в ускоренном темпе. В пассивной – наоборот, все жизненные процессы замедляются до предела, так, что человек иной раз становится неотличимым от трупа. Обычно меченые, пройдя через несколько таких фаз, перегорают сами по себе, не успев добраться до сколь-нибудь заметных внешних изменений – особенно те, чей организм уже истощен возрастом и лишениями. С молодыми, у которых еще имеется запас жизненных сил, бывает иначе – они добираются до стадии оборотней, теряя все человеческое. И такие существа становятся страшными врагами для обычных людей.
Способ для укрощения циклодинамии был обнаружен совершенно случайно.
По наблюдениям Натуралиста, среди развалин города существовали два вида мутантов, которые существовали в причудливом симбиозе – шилоклювы, опасные хищники, с которыми людям лучше не сталкиваться, и дегустаторы – мелкие и безобидные для людей падальщики. Пользуясь покровительством хищников, дегустаторы выискивали им объекты для охоты, чтобы позже насытиться остатками пищи, но самое важное – слюна дегов при укусе нейтрализовала мутаген в крови шилоклювов, поэтому они прекрасно дополняли друг друга. Олег-Натуралист сделал это поразительное открытие роковым для себя образом – умирая на поверхности. Он был инициирован и должен был погибнуть, как и многие до него. Но его нашел дегустатор, и нашел не для того, чтобы навести шилоклюва. Позже Олег пришел к выводу, что падальщики чувствуют обострение мутации в любом живом существе. В его случае, видимо, дег недавно потерял покровителя и счел человека подходящим объектом для «вложения капитала». Именно этот сталкер и стал первым «санитаром» – тем, кто сумел выжить после инициации. А позже был открыт и второй способ, и тоже при трагичных обстоятельствах – вакцинация носителя кровью уже измененного человека… Но второй способ им еще не приходилось проверять на состоятельность, а для применения первого не оказалось возможности.
Наташа поежилась, в который раз вспоминая эти события. В лазарете было довольно прохладно, и она постепенно начала зябнуть, хотя верхнюю одежду не снимала. Или тело остывало из-за неподвижности, или сказывалось нервное состояние.
Девушка порывисто поднялась и принялась ходить вдоль кушеток взад-вперед, чтобы размяться. Они оба измененные, но она – все-таки не Димка. Как бы тесно их не связывала общность , как бы крепка ни была их эмпатическая связь, но они все-таки разные люди. В их паре лидером всегда был именно Димка, и сейчас ей не хватало его деятельной натуры, его привычки к действию. К поступку. Сомнения изматывали ей душу. Принимать непростое решение – не каждому это по силам, многим гораздо легче постоять в сторонке, пока проблемы за них решают другие, а потом просто принять то, что свершилось, и жить дальше.
Только не в этот раз.
Ей придется все сделать самой, потому что Димки рядом нет.
Она снова остановилась напротив кушетки с незнакомцем, остановилась через силу. Потому что ей хотелось сбежать из лазарета. Обострившиеся инстинкты все сильнее толкали ее прочь, подальше отсюда, от темной гибельной ауры раненого, сочившейся смертью. Но она не могла уйти. С этим человеком что-то не так, и ответственность за его инициацию сейчас лежала на них. Более того – пока Димки нет рядом, ответственность лежит на ней. Если новичок несет угрозу измененным или людям…
Только не паниковать. Нужно взять себя в руки. Собраться с мыслями и подумать хорошенько. Подумать о том, что именно она может предпринять в данных обстоятельствах. Наташка зажмурилась и сжала кулачки возле груди, потрясла головой. Ее темные волосы взметнулись и опали, словно у пытавшейся взлететь, но передумавшей в последний момент птицы, а на вновь прикушенной губе набухла капелька крови. Как же на сердце тяжело, когда приходится думать о таких  вариантах! Мерзко до дрожи. Но необходимо.
Взгляд резко сместился на «Бердыш», воронено поблескивающий стволом на кушетке рядом с сумкой.
Один выстрел в сердце – никто и не услышит, если прижать ствол к одеялу. Но крови будет много. И, соответственно, много вопросов…
Думай, думай!
Взгляд заметался по помещению, остановился на сумке. Лекарства! Они могут не только нести исцеление. Да, так лучше всего. И никакой крови.
Отложив пистолет, она принялась торопливо рыться в сумке, перебирая ампулы, и вдруг сообразила. Нет, ничего не нужно! Просто шприц! Вогнать воздух в артерию. Образование тромбов и быстрая смерть мозга от недостатка кислорода. И никаких следов.
Но новая мысль заставила ее замереть.
А вдруг дело вовсе не в этом незнакомце?
Может быть, все это смятение – из-за беспокойства за судьбу Димки? И она чувствует опасность, угрожающую ее любимому, самому близкому в этом мире человеку? Именно поэтому дышать так тяжело – потому что ее чувствительность сейчас предельно обострена, и связь с Димкой не ослабла даже на таком расстоянии? А нестерпимое желание сбежать из комнаты – потому что она должна сейчас быть рядом… со сводным братом? Какая ирония в этих двух словах: сводный брат. Отец воспитывал их обоих как своих детей, но природу не обманешь. У них разные отцы и разные матери. А значит – между их союзом нет никаких препятствий, кроме ничего не значащих условностей.
Наташа стиснула виски ладонями, пытаясь успокоиться, но пальцы продолжали предательски подрагивать. Да… Это возможно… Возможно, дело не в раненом, и ей сейчас передается тревога Димки. А значит, какая-то серьезная опасность нависла над ним прямо сейчас, там, на заброшенной станции возле Мертвого Перегона… Но как она сможет ему помочь, если они сейчас разделены?! Она зря осталась здесь. Пополнение их сообщества измененных – важно, но еще важнее – сохранить союз их двоих. Наверное, Димка все-таки был прав, когда в палатке на Павелецкой предположил, что никакой «семьи» и не надо, и вполне достаточно их пары. И нужно просто исчезнуть из метро, найти способ и место выживать где-то в другом месте.
Нет, это не она говорит, это паника навязывает ее разуму сомнительные мысли.
Как же сейчас хотелось Димку спрятать … от враждебного внимания окружения, в котором он сейчас находился. Ей это уже удавалось. Первый раз это случилось во время путешествия по Мертвому Перегону, второй – на поверхности, когда вышедшие на их запах клыканы прошли мимо, удивленные исчезновением двуногой дичи. Особенное ощущение. Она не стала описывать его парню подробно, потому что прием не из приятных. А нужно просто представить себя неживым . Ощутить, что ты уже находишься в Мире Мертвых – и душой, и телом. И действительно попадаешь в другой мир. Иную реальность. Но Димка этого не видит, только она способна разглядеть, чьим покровительством приходится пользоваться. Пусть так и остается, у него хватает своих тревог.
А это еще что?
Наташа встрепенулась, резко повернулась к выходу. Ее предельно обостренный слух уловил разговор за пределами лазарета – так отчетливо, словно вход был задернут занавеской, а не притворен плотной дверью:
– …что тут делаешь, шкет? Все еще сторожишь, что ли? Совсем нюх потерял, сказал же, что не трону.
– Ну да, как же! А чего тогда тут делаешь?!
Наташа через силу улыбнулась. А, это тот парнишка со смешным прозвищем – Кирпич. Лопоухий белобрысый одногодок девушки, и совсем еще ребенок по умственному развитию. Погоди-ка… Настороженно прищурилась. А с ним сейчас беседует не тот ли напарник Кирпича, который хотел прикончить незнакомца на поверхности? Опасный гость. Он уже упустил возможность сделать свое дело и теперь не должен сюда войти. Только она имеет право принять решение, как поступить.
Шприц упал на сумку, в ладонь снова легла ребристая рукоять пистолета.
– Ну-ну, Кирпич, не бухти. Я тут вообще мимо проходил, когда тебя увидел. Как там наш болезный? Жив еще?
– Конечно жив! Я же знал, что он выживет! А ты…
– Проехали, шкет, чего орать-то. Было и прошло. Выяснили хоть, кто такой?
– Да вроде нет… Не знаю я.
– Ну и хрен с ним. Вот что, вечером Оспу поминать будем, в моей палатке, кореша его заглянут, ты тоже приходи.
– Не пью я эту гадость!
– Поминать – не пить, балбес. И Бухалычу передай – пусть приходит, когда закончит болячки лечить.
– А его там нет. О раненом девчонка заботится…
– Ты покраснел, что ли, шкет? Вот так новости. Понравилась деваха? Что ж там за краля такая, надо взглянуть…
– Нет!
– Совсем сдурел, что ли? Белены объелся? Ты в кого стволом тычешь?!
– Сказано – никого не пускать! Вот и не пущу!
Наташа и сама не заметила, как вскинула пистолет, твердо удерживая обеими руками. И отчетливо ощущая в нем затаившуюся смерть в свинцовой оболочке, наставила ствол на дверь. Ее чувствительность настолько обострилась, – до болезненно болевого жжения, словно зубная боль по всему телу, – что ей казалось, будто она видит сквозь дверь их обоих – и белобрысого Кирпича с цыплячьим голосом, но отважным сердцем, и его собеседника – худощавого мужчину среднего возраста с изуродованным лицом.
«Уходи! – мысленно крикнула Наташа. – Убирайся!»
Шрамолицый вздрогнул, потер пальцами лоб с таким видом, словно вдруг забыл, куда шел и как вообще здесь оказался. Озадаченно покосился на направленный на него «калаш» в руках пацана.
– Хрен с тобой, шкет, пойду-ка я лучше спать.
– А что такое «белена», Хомут?
– Отвали, балбесина…
Облегченно выдохнув, девушка опустилась на кушетку, уронила «Бердыш» на колени. Ее ладони била нервная дрожь, в глазах блестели проступившие слезы. Она и не заметила, что не дышала, пока длился разговор. Да что ж это такое… Такое напряжение ее просто сведет с ума. Господи, быстрее бы вернулся Дима…
Справа донесся сдавленный хрип и громкий треск раздираемой материи.
Девушка снова вскочила, забыв об оружии на коленях, и пистолет с грохотом упал на пол. Машинально подхватив его, она выпрямилась. И обомлела, чувствуя, как кровь отливает от лица. Наташа совсем забыла о существовании второго раненого: Крендель все это время тихо валялся на соседней кушетке без сознания. Но вдруг очнулся, и с ним происходило что-то жуткое – браток дергался, как эпилептик, его обезумевший от боли взгляд молил о помощи. Разодрав одежду на груди, он до крови располосовал ногтями кожу – будто пытался разорвать плоть и вцепиться в собственное сердце.
Наташа медленно, словно во сне, отвернулась от Кренделя и навела пистолет на инициированного. Тот по-прежнему лежал без движения, но бледность окончательно покинула его лицо. Кожа порозовела и, кажется, даже ссадин стало меньше. Сложить дважды два и сообразить, что именно сейчас происходит – это очень просто, когда и так ждешь беды.
И тут она едва не закричала – ощущение опасности, грозившей Димке там, на Третьяковской, опалило ее огнем! Освещение в лазарете мгновенно поблекло, а стены и окружающие предметы выцвели, как выцветает от старости фотография. Все стало серым. Безжизненным. Мертвым. Наташа попыталась вдохнуть, и не смогла – мышцы одеревенели, она застыла изваянием, так и не опустив наведенного на человека пистолета.
Она не увидела, как затих Крендель, как жизнь ушла из его стекленеющих глаз.
Потому что привычный мир вокруг девушки уже исчез, погружая ее душу в ледяную тьму.

* * *

– Дядь, а дядь, как там мужик-то?
– Каком кверху! – грубовато бросил Кротов, захлопнув за собой дверь сапогом.
Мельком покосившись на Кирпича, подпиравшего стенку возле лазарета, он полез в карман за сигаретами. Неужели не нашлось охранника покрепче этого молокососа? Бледный, тощий, потрепанная одежонка висит мешковато – на несколько размеров больше, чем нужно. Автомат и то больше этого горе-защитника, того и гляди уронит.
– Чего сказал, дядь? – озадаченно переспросил мальчишка.
– Жив пока, говорю. Тебя Учитель сюда поставил?
– Не, я сам, – Кирпич заулыбался так, словно совершил героический подвиг. Зубы у него оказались кривоватые и желтые. – Распоряжение Данилы Ивановича все слышали – не подходить. Но я на всякий случай, для порядку. Как этот… альтруист.
– Чего-чего? – удивленно переспросил Фёдор, не ожидавший услышать такое словечко от местной шпаны.
– Ну, мало ли какой залетный мимо пробежит.
– Девчонка понравилась? – Фёдор понимающе усмехнулся, и мальчишка, пойманный с поличным, покраснел, как рак. – Сунешься в лазарет без меня – уши оторву. Ты меня хорошо понял, альтруист? Вместе с головой. По самые пятки.
– Да ты чего, дядь, – обиженно насупился Кирпич. – Я ж не только за ней присматриваю. Тут и мой пациент лежит.
– Это тот, которого с поверхности притаранили? – прикурив, Кротов жадно затянулся, затем машинально поправил на переносице вечно сползающие очки. В лазарете при Наташке не сильно-то посмолишь, хоть здесь немного успокоить нервы никотином, а то совсем ни к черту. Заметив, каким взглядом смотрит на сигарету юный охранник, отдал ему, а сам прикурил вторую.
– Спасибо, дядь. А сколько ей лет?
– Сигарете? – ухмыльнулся Фёдор.
– Чего? Да не, я про девчонку.
– Про уши напомнить? Сильно не обольщайся, за ней найдется, кому присмотреть. Новости есть? Что там с разведкой?
– Пока тихо, – мальчишка пожал плечами, с явным наслаждением выпустил струйку дыма. – Самому интересно, да мне ж никто не докладывает.
– Ладно, смотри тут в оба, никого не впускать и не выпускать. Понял?
– Да чего ж непонятного… Так сколько ей лет, дядь?
Не ответив, Фёдор поправил ремень ружья на плече и зашагал по станции, внимательно приглядываясь к обстановке и выискивая ближайшую чайную поприличнее. После того, как отряд Димки ушел на Северную, многие успокоились и разбрелись, чтобы заняться привычными делами. Но общая тревога все равно чувствовалась – словно невидимый ветер реял среди пилонов, заставляя людей опасливо переглядываться и замолкать на полуслове. Да и блошиный рынок, под который отводились пути под переходом на Северную, против обыкновения пустовал. Ни торговцев, ни покупателей, что тоже не очень хороший знак.
Жилую часть, заставленную всевозможными палатками и тянувшуюся до лестницы перехода, он постарался пересечь быстрым шагом. Не хотелось оставлять Наташку надолго. Учитель, конечно, обещал, что никто их не тронет, но лучше самому присмотреть. На Кирпича этого надежды мало – не следопыт, а одно название, соплей перешибешь. Сразу за переходом начинались оружейные развалы, кафешки, кустарные мастерские по ремонту одежды и обуви, да и любой необходимой в хозяйстве утвари, а почти в самом конце находились так называемые «карточные домики» – просторные палатки для содержания шлюх. Фёдора оружие не интересовало, своего хватало, а шлюхи, как человека женатого, тем более – данное Дашке слово не гулять налево он намеревался сдержать. Учитель обитал в служебных помещениях, которые располагались в торце платформы, там же находился и пост, охранявший переход на Южную. Но и с Учителем ему лишний раз беседовать не хотелось. Себе на уме старикан. Никогда не поймешь, о чем на самом деле думает, зато в его присутствии Фёдор и в самом деле ощущал себя школьником младших классов, словно ему было не тридцать шесть, а втрое меньше. И не только он один, похоже, так себя чувствовал – недаром же пахан носил такое говорящее погоняло.
Тревога тревогой, но жизнь, конечно, продолжалась на станции своим чередом – люди сновали туда-сюда, выходили из жилищ и ныряли обратно, обсуждали сделки и новости, делились мнениями, в одной из палаток кто-то так азартно резался в карты, что мат легко перекрывал общий шумовой фон. Фёдор ухмыльнулся, проходя мимо. Ну да, жизнь без мата – все равно что секс без женщины.
Ага, вон и жратвой потянуло – нос уловил запахи прогорклого жира, жареного мяса и грибного напитка. Фёдор невольно ускорил шаг. Одного чая, конечно, будет маловато. Провести ночь без сна в пути – это для него, челнока, такие прогулки привычные, а для Димки и Наташки тяжеловато, все ноги сбила и с лица спала, бледная от усталости, того и гляди в обморок хлопнется. Ей бы чего-нибуть горячего и питательного… Не пожелала, видишь ли, оставлять пациента без присмотра – можно подумать, тот сбежит.
На Новокузнецкой он бывал трижды. Первый раз – во время заключения трехстороннего пакта, решившего судьбу детей Сотникова, дважды – когда переправлял браткам очередную партию оружия. И каждый раз ему нестерпимо хотелось убраться сразу, как только он здесь появлялся. Что поделаешь, вот такая у него тонкая и восприимчивая натура. Местный менталитет он чувствовал, что называется, шкурой – тяжелое, угнетающее ощущение опускающего на голову потолка, который вот-вот его сомнет, придавит. Даже когда отдыхаешь в палатке и никто на тебя не смотрит, все равно ощущения дерьмовые. Может, не столько и население виновато, а просто чертов Мертвый Перегон, образно говоря, наложил на станцию свои лапы, но от этого не легче.
Лучше было, конечно, из лазарета вообще не выходить и послать за чаем пацана, охранявшего дверь. Но после того, как Димка отправился на разведку, настоятельно требовалось пройтись: не было уже сил переживать, сидя на одном месте. Прогулка Фёдора всегда успокаивала, снижала, так сказать, градус личных волнений. Поэтому до сих пор и челночил, несмотря за статус женатика. Дашка – хорошая баба и отличная жена, добрая, заботливая, понятливая, он ее действительно любил. Но любому человеку время от времени требуется личное пространство, чтобы отдохнуть от ежедневной суеты, а женщины это не всегда понимают. Взаимные обязанности, основанные на бесконечных компромиссах, рано или поздно напрягают. Непросто все-таки притираться друг к другу в семейной жизни, было гораздо легче, когда они просто встречались, и Фёдор бывал у Дарьи наскоками, между рейсами. А теперь – то одно не так сделал, то другое не туда положил, то посмотрел не так, то тон его не понравился… Вроде мелочи, но ведь вся жизнь и состоит из таких мелочей.
Тьфу, вот о чем он сейчас думает вообще, голова садовая?!
Фёдор невольно приостановился внизу лестницы, ведущей к переходу на Третьяковку-Северную, всмотрелся в сумрак на верхних площадках, разбавленный лишь жидким светом пары лампадок. Там маячило несколько вооруженных братков, они смолили папиросы и тихо переговаривались, но из-за расстояния голоса доносились неразборчиво.
Димон, Димон… Что же ты творишь?
Остро хотелось бросить все к чертям и вернуться домой. На Бауманку. Вот только как он сможет посмотреть в глаза Сотникову-старшему, не выполнив свалившегося на него тяжким бременем поручения? До того момента, пока не начинаешь выполнять план, он кажется хорошо продуманным и вполне осуществимым, но малейшая накладка – и все летит к чертям… Да еще детишки Сотникова палки в колеса вставляют – на любой совет Фёдора у них найдется свое мнение, что лишь осложняет и без того непростую задачу…
Кротов раздраженно отбросил окурок. Нужно отсюда убираться. И как можно скорее. Каждая минута промедления невыносима. Вот что у них за дела с дикими?! На кой они им сдались? Неужели их нельзя отложить, пока все не уляжется и они будут в безопасности? И какого черта он ради этого незнакомца согласился отправиться на Северную? Впрочем, ради чего – догадаться несложно, учитывая их общую тайну. Но как все это беспокоит… и бесит. Из-за них он тоже в серьезной опасности, как они этого не понимают? Или он для них уже настолько чужой, что им на давнего приятеля наплевать?
«Спокойно, ёханый бабай, спокойно, истерик нам только и не хватало для полного и опупенного счастья…»
Мрачно насупившись, Фёдор хотел двинуться дальше, как наверху лестницы ему почудился едва слышный металлический скрежет. Неужто Димка уже вернулся?
Не успел он шагнуть вверх по ступенькам, чтобы это проверить, как навстречу уже спускались люди. И первым – не кто иной, как один из братков, уходивших с Димкой. Фёдор насторожился, ему не понравилось лицо Штопора, искаженное гримасой злобы и страха. Перепрыгивая через две ступеньки, браток устремился вниз, на ходу бросая отрывистые фразы спутникам, увязавшимся за ним следом.
– Да говорю же, этот сучонок – форменный зомби! – голос Штопора дрожал и срывался, давая петуха. – Заманил нас подальше, да я просек, едва успел вырваться!
– Ты о чем? Где остальные? Почему ты один? – сыпалось со всех сторон.
– Уши раскройте, укурки! Я же толкую, что никто больше не вернется! Их там всех сожрали! Сговорился с морлоками, падаль, думал, все вокруг идиоты. А я не идиот, я… Как увидел электровоз, тут и смекнул, откуда эта тварь взялась!
– Ты совсем с ума спрыгнул, что ли? – с сомнением бросил один из боевиков, хватая Штопора за плечо на середине лестницы. Тот резко отбил его руку и, в свою очередь вцепившись в воротник, рванул на себя, после чего заорал ему в лицо, брызгая слюной:
– Да послушай меня! Если этот искатель – зомби, то и его подружка тоже! А в лазарете с ней кто?! Крендель, кореш мой! И что мертвяк сделает с живым? Дошло?! Я не дам Кренделя сожрать!
– Во мля! – отшатнувшись, выпалил встревоженный браток.
Пока Штопор разорялся, со всех сторон начали подтягиваться любопытные, привлеченные переполохом.
– Что происходит? Где Сотников и остальные? – Фёдор заступил Штопору дорогу.
Вместо ответа охранник неожиданно ударил его прикладом автомата в челюсть. Фёдор почувствовал, как хрустнули зубы, а в следующий момент оказался на полу. От боли сознание поплыло, а Штопор, не ограничившись прикладом, врезал ему сапогом в живот. Фёдор захрипел, не в силах вздохнуть, и, похоже, ненадолго отключился – потому что когда перед глазами прояснилось, рядом уже никого не было. Кроме, разве что, нескольких малолетних оборванцев, которые торопливо обшаривали его карманы. Разбитые губы кровоточили, очки, слетев с носа, валялись рядом прямо перед глазами. Обнаружив, что он очнулся, подростки бросились врассыпную. «Наташка!» – с тревогой обожгла мысль. Фёдор торопливо поднялся, стараясь не обращать внимания на боль, скрутившую кишки в узел. Через силу выпрямившись и водрузив на переносицу очки, он увидел возле лазарета взбудораженно гомонящую толпу и сразу зашарил в поисках оружия, но руки обнаружили лишь пустоту. Фёдор растерянно осмотрелся вокруг, еще не веря, что ствол у него сперли. Да и нож тоже.
– Да пошли вы все! Сказано, нельзя! – донесся от лазарета насмерть перепуганный голос Кирпича. – Не пущу! Назад! Назад, я сказал!
Сплюнув кровью, Фёдор с колотящимся сердцем заспешил к лазарету, надеясь, что еще успеет предотвратить непоправимое. С ходу вклинился в толпу, раздвигая людей плечом. Собралось уже человек двадцать, ситуация из-за иступленных воплей Штопора, продолжавшего твердить про зомби, накалялась все сильнее. Много ли нужно, чтобы взбудоражить людей, когда они и так постоянно на взводе из-за Мертвого Перегона? Удача ему все-таки улыбнулась – продираясь на голос, Фёдор оказался как раз сзади Штопора, с воплями наседавшего на мальчишку:
– С дороги, шкет! С дороги, или пристрелю, как бешеную собаку!
– Сам проваливай! – бледный, как плотно, звонко орал в ответ Кирпич, похожий в этот момент скорее на взъерошенного воробья, вознамерившегося драться с уличным котом. Существенное отличие – у воробьев обычно в лапах нет автомата, а у юного следопыта автомат имелся. И хотя его руки заметно дрожали, ствол он не опускал, угрожающе наставив на охранника. – Без Учителя хрен пройдешь!
– Считаю до трех!
– Да хоть засчитайся, все равно не пропущу!
– Застрелю, сука! Раз!
– Хрен тебе!
– Пропусти, парень, – посоветовал Кирпичу кто-то из братков. – Видишь, не в себе человек, пусть посмотрит, что там в лазарете. Да и мы глянем, для порядка.
– И тебе хрен! – запальчиво бросил мальчишка непрошенному советчику.
– Два! – зашипел Штопор, и то ли забывшись, то ли для устрашения передернул затвор лишний раз – патрон, уже находившийся в стволе, выскочил и со звоном улетел куда-то под ноги.
– Три! – выдохнул Фёдор и, неумело замахнувшись, обрушил крепко сжатые кулаки на стриженный под ноль затылок охранника. Похоже, отчаяние придало ему сил – колени Штопора подломились, и он безвольным кулем рухнул ничком, с треском приложившись лбом о мрамор. Воспользовавшись моментом, пока никто не успел сообразить, что к чему, Фёдор вырвал из его рук автомат и отскочил спиной к двери. Теперь он и Кирпич стояли рядом, плечом к плечу, под прицелом нескольких стволов.
– Спасибо, дядь, – поблагодарил Кирпич, от испуга стуча зубами, но по-прежнему не опуская автомата и глядя на толпу с отчаяньем обреченного. – Долго же ты шел…
Фёдор не ответил, не сводя глаз с братков. Он так и не понял, почему Штопор ополчился на детей Сотникова, и что за бред он нес о каких-то зомби. И кто знает, что произойдет, если их пустить внутрь. Если девушка окажется в руках толпы, то ее тогда точно вырвать не получится.
Но…
Слишком много незнакомых физиономий, слишком много враждебно настроенных людей. Фёдор видел, что не найдет здесь поддержки. Не погорячился ли он с защитой, спровоцированный упертым поведением Кирпича? Чертов пацан… Если уж они благодаря Штопору ополчились на своего, то что уж тут говорить о нем, чужаке? Да еще и Штопора вырубил, что, понятное дело, симпатии к нему не прибавило. Весь его жизненный опыт вопил, что лучше уступить, дать им сделать то, ради чего они пришли. Пока не началась стрельба, все поправимо. Иначе его просто разорвут. Он ведь не воин, а просто челнок, подвиги – не его конек.
«У тебя есть жена, которая ждет на Бауманке, а скоро, глядишь, и свои детишки пойдут, – услужливо шепнула коварная мыслишка. – Вот за кого ты в ответе, а не за измененных. Пусть посмотрят на девчонку, чего страшного может с ней случиться? Посмотрят и успокоятся»…
Ну где же этот Учитель, когда он так нужен?!
– Кирпич, опусти, – чувствуя, как лицо взмокло от напряжения, Фёдор перехватил трофейный автомат левой рукой, а правую положил на ствол Кирпича, плавно отжимая его вниз.
– Ты чего творишь, дядь?!
– Делай, как говорю. Я знаю, что девчонка тебе понравилась, но сейчас ты только ухудшаешь ситуацию…
– Да пошел ты! Убери лапу, иначе я за себя не отвечаю!
Вот же упрямый черт!
Но словно услышав его молитвы, за спинами столпившихся братков послышался голос, приказавший расступиться, и вперед выдвинулся один из доверенных блатных Учителя – Фикса. Фёдор облегченно вздохнул, да и Кирпич просветлел лицом. Кротов хорошо запомнил этого человека еще по прошлому посещению Новокузнецкой, когда прибыл сюда с Каданцевым для заключения договора. Ненамного старше Фёдора, но уже поседевший и морщинистый мужик, тем не менее, был еще крепок и подвижен. Да и соображал быстро. При виде распростертого на полу охранника он нахмурил брови, но его предельно спокойный тон отрезвил многих:
– Оружие опустить. Всем опустить! Что за бардак тут развели?!
Задав несколько коротких вопросов и разобравшись в ситуации, Фикса приказал отправить одурело заворочавшегося на полу Штопора в кабинет к Учителю для допроса, и двое братков тут же его уволокли. А затем с хмурой усмешкой заставил Кирпича отойти от двери лазарета:
– Зомби, значит? Ну, давай посмотрим, кто там кого загрыз.
Но как только дверь распахнулась, усмешка на его губах замерла.
– А девчонка где? Олухи, кого вы тут защищали-то?
Фёдор непонимающе заглянул внутрь, едва не столкнувшись лбом с донельзя удивленным Кирпичом. Мальчишка открыл рот и вылупил глаза:
– Я же не отходил ни на минуту!
Тем не менее в помещении, слабо освещенном огоньком лампадки, находились лишь двое пациентов – незнакомец и Крендель. На пустующей кушетке лежала, поблескивая инструментами, распахнутая медицинская сумка, а девушки и след простыл. Фикса торопливо подошел к охраннику, который пялился в потолок подозрительно застывшим взглядом, и на несколько секунд приложил пальцы к его шее. Не нащупав пульс, обернулся и отрывисто бросил:
– Найти девчонку! Немедленно!

* * *

– А тебя сложно признать, Грешник.
Поляков заморгал, прищурился, пытаясь понять, где находится, и что с ним. Что на этот раз – снова бред или явь? Жесткий лежак подпирал занемевшую от неподвижности спину. Неяркий свет, сочившийся из-за изголовья, кислый запах давно нестиранного тряпья, воспаленной плоти… и слабая вонь карболки. Видимо, лазарет. Шевельнувшись, он почувствовал, что шею обхватывает плотная повязка. И не только шею – грудь, живот, правое плечо, все было перебинтовано. Раны ныли, зудящая боль вгрызалась в тело, но как-то вяло, словно уже сдалась на милость победителя и собиралась убраться, поджав хвост. Он лежал, голый по пояс, под серым засаленным одеялом, мелко дрожал от холода и пытался вспомнить, в какую переделку он попал, где именно ему так перепало. И не мог.
– Только здесь и рассмотрел твою рожу, в нормальном освещении, – ровно и неторопливо продолжал цедить голос. – Представляешь, зашел проведать старого приятеля, а он уже копыта откинул. Морлок ему шею порвал на посту, не повезло. Но все же не зря зашел, не зря. Да уж, сильно ты изменился. Обрюзг, поседел. Это верно, годы не красят. Если бы я только знал, что это именно ты… не позволил бы Оспе тащить такую падаль. А с другой стороны… может, это и хорошо. Хорошо, что ты здесь. И хорошо, что я тебя все-таки узнал. Лучше, как говорится, поздно, чем никогда.
Назойливый голос, разбудивший его, был незнаком. Но его обладатель утверждал обратное. Видимо, не отстанет. Поляков повернул голову, поморщившись от вони, источаемой продавленной подушкой. Похоже, этот лазарет видывал и лучшие дни. Помещение небольшое, всего на четыре койко-места, и напротив, на краю кушетки с облупленным кожзаменителем, на котором валялся труп в старой кожанке, сидел незнакомый парень лет тридцати. Одет неброско – под расстегнутой на груди потрепанной зимней курткой – вязаный свитер, хэбэшные штаны заправлены в кирзачи с наполовину обрезанными голенищами, вертикальным разрезом спереди и шнуровкой – кустарная попытка заменить нормальные «берцы».
Незнакомый?
Присмотревшись, Поляков почувствовал в груди холодок узнавания.
Нет, конечно, это не Виктор Хомутов. Тот зек подох семнадцать лет назад, этот же выглядит слишком молодо… А злобная усмешка, пожалуй, даже похуже, чем у его папаши – уродливый шрам, стянувший щеку от скулы до подбородка и искрививший линию губ, усиливал отталкивающее впечатление. Наверное, так же будет выглядеть лицо Храмового, когда заживет. Если заживет.
– Вижу, что и ты меня узнал, – парень многообещающе усмехнулся. – Так ведь?
– Почему…
Пересохшее горло едва выдавило единственное слово, Поляков поперхнулся и умолк.
– Почему ждал? – Молодой Хомут источал ненависть так же сильно, как воняло затасканное одеяло, укрывавшее Полякова. – Хотел, чтобы ты очнулся. Прикончить, когда ты без сознания, – сомнительное удовольствие. Хочу в твои глаза посмотреть, как ты в глаза бати смотрел. Когда убивал его. Знаю, знаю, что ты сейчас думаешь. Батя сам выбрал свою участь, да? Знаешь… я почти не осуждаю тебя за его смерть. Ты защищал свою семью, а он был законченным ублюдком, как и его братец. Не знаю, что я сам сделал бы на твоем месте. Проблема не в том, что ты его убил, а в том, КАК ты его убил. Да, это было давно. Я был малолетним придурком и мало еще что понимал в жизни. Но когда я нашел отца на том столе и увидел, что ты с ним сделал… Мне было всего тринадцать, Грешник. Кроме бати у меня никого не было, и ты у меня его отнял, причем изувечив так, что его невозможно было узнать. А потом мне пришлось сбежать на Новокузнецкую, потому что после твоей расправы над ним все это станционное быдло с Третьяковской взбесилось…
Так вот он где. Новокузнецкая. Как странно… Далековато от Автозаводской, куда он направлялся. Как же он здесь оказался? Совсем голова не варит… гудит как колокол, а память отшибло. Он ведь дошел… Дошел до Автозаводской, он видел вход в метро. Его что, вырубил и похитил этот молокосос, лишь бы притащить сюда для мести? Бред какой-то. И что-то неправильное в этом парне… Поляков почувствовал это сразу, как только очнулся – что с сыном Хомута что-то не так. Просто поначалу его отвлекала дезориентация, попытка разобраться, что происходит. А сейчас это ощущение крепло с каждой секундой. Ощущение, которому он не сразу подобрал пугающее даже его определение. Его тянуло подняться и утолить…
Нет, он сходит с ума. Какой еще голод? Он же не каннибал, он…
– Я в забавах бати участия не принимал. – Не спуская с Полякова сочащегося ненавистью взгляда, Хомут вытащил из кармана подозрительно знакомый нож, демонстративно осторожно чиркнул ногтем по острому лезвию. – Но родственные связи иногда вроде приговора. Станционные придурки вошли в раж праведного негодования и решили порвать заодно и меня. Ничего, я смылся. Всегда был шустрым. Рассказать, как я жил потом? По твоей паскудной роже вижу, что тебе это неинтересно. А все же послушай. Первые три года на новом месте я пережил чудом. Чужих ведь никто не любит, а я был чужаком, да еще подростком с темным прошлым. Слухи меня догнали, все знали, кто я такой, а проигравших никто не любит, Грешник. Ты не представляешь, сколько лет мне приходилось пресмыкаться перед более сильными, прежде чем я заслужил право на свое мнение. Сколько раз мне устраивали темную, сколько раз пытались забить насмерть за кражу вонючих объедков после чужой жрачки. За меня некому было заступиться, и мне пришлось научиться защищаться самому. И только сейчас, глядя на тебя, я понял, почему сумел выжить. Да, это действительно судьба, Грешник. Я выжил, чтобы у меня появилась возможность своими руками прикончить такого зверя, как ты. Ведь то, что ты сделал с батей, мог сделать только законченный психопат.
– Слишком много… слов.
– Ты прав, – деловито кивнул Хомут, прищурившись. – Хватит болтать.
Он хотел подняться, но почему-то лишь дернулся и остался на месте. Поляков отлично чувствовал все, что происходило сейчас в душе парня. В первую секунду невозможность пошевелиться его лишь озадачила, но когда не удалась и вторая попытка, он забеспокоился. Рванулся… Внутренне. Мышцы больше его не слушались. Тело Хомута уже подчинилось чужой воле – воле Полякова. Он задрожал от напряжения, силясь справиться с оцепенением. На лице выступил пот. А в глазах… Ненависть таяла, сдавалась под натиском ужаса. Он уже понял. Понял, что происходит, хотя и не мог поверить в этот кошмар до конца. Хомут захрипел, не в силах произнести хоть слово.
«Давай, не тяни время, – мысленно поторопил Поляков. – Ты ошибка природы, от которой нужно очистить мир. Сын, говоришь, за отца не отвечает? А я вот вижу, что червивое яблочко от гнилой яблони недалеко укатилось».
Рука с ножом ожила сама по себе, кончик лезвия коснулся шеи Хомута сразу под скулой. Локоть поднялся на уровне плеча, выставляя рукоять под нужным углом. Затем сталь медленно погрузилась в плоть – пока не рассекла позвоночный столб. Все эти долгие секунды Хомут, не отрываясь, смотрел на Полякова полными боли и мольбы глазами. По пальцам и запястью, пятная рукав куртки, побежали струйки свежей крови. Лицо парня исказилось предсмертной судорогой, и тут же обмякло. Его тело медленно завалилось на кушетку, рядом с мертвым приятелем.
Поляков откинул одеяло, опустил босые ноги на линолеум, встал, не чувствуя холода. Раны больше не зудели. Боль выключилась, словно по волшебству. Слабости как и не бывало, тело лучилось теплом, мышцы переполняла энергия. Разве что довольно сильно болела голова, но это уже мелочи. Он все сделал правильно.
Он бегло осмотрел помещение, шагнул к одежному шкафу, но своей одежды там не обнаружил. Искать бессмысленно, ее наверняка уже носит кто-то другой – это же Новокузнецкая, рай ворья. Вернулся к Хомуту, содрал с него куртку, стянул свитер. Да уж, не слишком дальновидный поступок, нужно было убивать без крови, а теперь все перемазано, особенно свитер. Ладно, все равно выбирать не приходится, не в одеяло же завернуться и ходить, как бомжара. Примерил. Куртка чуть тесновата в плечах, но терпимо. Кирзачи тоже пришлись впору. Отодвинув тело горе-мстителя, Поляков с усмешкой вытащил из-под него «Сайгу», закинул ее на плечо.
«Вот же недоумок. У тебя было все – момент неожиданности, оружие, мотив и решимость. Но тебе приспичило поговорить. Глупо».
Он наконец выдернул лезвие «Карателя» из шеи убитого и предусмотрительно отступил на шаг, чтобы не испачкаться. Против ожидания, кровь потекла из раны вяло. Грешник вытер лезвие о чужие штаны, мельком глянул на второго мертвеца на кушетке. Если быть точным, тот был первым, кого Поляков убил в бреду. Тот самый призрак, чей огонь он забрал, чтобы восстановить силы. А Хомут был вторым. Вторым «неправильным» человеком, жизнь которого оказалась ему подвластна. И такие «неправильные» люди на станции еще имелись – биение их сердец он чувствовал даже сквозь стены. Все это так удивительно ново… Но разбираться некогда, самоанализом и бесконечными переживаниями пусть занимаются слабаки, а он просто использует то, что обрел.
Теперь память вернулась полностью, и он знал, что ему делать дальше.
Главное, что Фиона еще жива! То, что он видел во сне, не было горячечным бредом. Он должен ее спасти, вытащить из логова Храмового, как когда-то вырвал жену из лап Хомута. Жаль, что Майи больше нет… Но дочь пока жива. Он не чувствовал горя – душу заморозила кристаллизованная ненависть, позволявшая рассудку оставаться бесстрастным, расчетливым, дееспособным, собрать волю в железный кулак. И желание вернуться в Убежище как можно скорее гнало его из лазарета прочь.
Возможно, горечь и боль утраты его еще настигнет, и заставит страдать снова.
Но не сейчас.
Сейчас пусть страдают другие.
Поляков пошарил в медицинской сумке, которая раскрытой лежала возле трупа на кушетке, взял первый попавшийся скальпель и воткнул в рану на шее Хомута. Затем согнул его руку в локте и положил пальцами на рукоять. Убедившись, что со стороны все выглядит как форменное самоубийство, распахнул дверь и вышел наружу, окунаясь в станционный гомон – пахнущий смертью и с оружием в руках.

* * *

В прокуренном воздухе дым плавал сизыми клубами, перебивая вонь сивухи из трехлитровой стеклянной банки, красовавшейся в центре большого круглого стола. Вокруг банки, словно свита возле королевы, стояли кастрюлька с перченой грибной похлебкой, уже ополовиненная большая салатница со шницелями, и воинственно торчали шампуры с шашлыком, воткнутые прямо в испачканную стекающим жиром столешницу. Самая заметная деталь колыхалась именно в банке – здоровенное сизое сердце с толстыми обрубками артерий.
Кресло Учителя располагалось за столом напротив входа – так от внимательного взгляда пахана не мог ускользнуть ни один посетитель, входящий в кабинет. Фёдора разместили по левую руку от него, а Фикса уселся справа. Поэтому челноку приходилось разглядывать блатного сквозь банку, отчего тот казался уродливым мутантом – с искаженными пропорциями тела и выпученными глазами.
Последний час, который пришлось провести в кабинете с этими двумя «хозяевами жизни», совершенно убитый случившимся Фёдор пытался понять, за что это все на него свалилось. И в отличие от пахана с подручным, не забывавших выпивать и закусывать, ему кусок в горло не лез.
К допросу людей из команды, побывавшей на Северной, Учитель подошел основательно. Фёдор не мог избавиться от подозрения, что спектакль разыграли исключительно для него, как для уполномоченного представителя Бауманки. Разведчиков допрашивали по одному, дотошно сверяя показания. Впрочем, произошедшее на Северной перепугало боевиков настолько, что никто и не думал врать. Выкладывали все без малейшего принуждения, признавались даже в том, что к нынешней разведке не относилось – во всех своих прошлых грешках, словно оказались не на допросе, а на исповеди. И каждый, когда дело касалось искателя, истово клялся, что морлоков больше интересовал именно он, а не братки. По их дружным заверениям, именно поэтому и удалось вырваться, истратив почти весь боезапас, но получив лишь несколько несерьезных ранений. Горелка вернулся с расцарапанной до крови башкой, Пистон – с прокушенной насквозь рукой, у Баклана из бедра зубы морлока вырвали клок мяса, а Мокрому так исполосовали зад когтями, что чел теперь мог или лежать на животе, или стоять, а присесть – ни-ни. Но прямую угрозу для здоровья эти раны не несли, разве что самолюбие бойца пострадало. Единственным, кто даже царапины не получил, был Штопор. Если, конечно, не считать разбитого о мраморный пол лба, но это случилось уже на Новокузнецкой.
Оружие, которое у Фёдора сперли на станции, нашли и вернули с извинениями. Сейчас ружье лежало в углу кабинета вместе с рюкзаком Димки, который пришлось забрать из лазарета, чтобы тот не исчез в чьих-то вороватых руках так же бесследно и таинственно, как девушка…
Фёдор в который раз пощупал языком все еще кровоточащие и шатающиеся передние зубы, едва не вышибленные прикладом Штопора, и невольно скривился. Как же погано-то на душе… С виду все благообразно, почет и уважение, но он же чувствует, что хозяева Новокузнецкой в непростом раздумье. По своей дурости они потеряли и пацана, и девчонку… и если девчонку не найдут, то и свидетель им не нужен. Так что сейчас эти двое прикидывают, что с ним делать. Могут отпустить, а могут всадить пулю в лоб и выбросить крысам в туннель. Старое доброе правило для таких случаев еще никто не отменял: нет человека – нет проблемы, и никому ничего объяснять не придется.
– Никто из нас не предполагал, что там столько морлоков, Федя. Я даже представить не мог, во что они превратились, и что ждет наших разведчиков, – в который уже раз покачал седоватой головой Фикса. – Удивительно, что они вообще успели выбраться.
«Представить не мог? – Фёдор горько усмехнулся и тут же болезненно сморщился – трещины на разбитых прикладом губах остро защипало. – Поэтому и понадобился искатель, что представить не мог? Вот же лицемерные уроды! Использовали парня вместо счастливого билета и бросили его там, спасая свои поганые шкуры. И даже для виду не позаботились организовать спасательную операцию».
– Да выпей ты наконец, полегчает. – Словно услышав его нелицеприятные мысли, Учитель уставился на челнока подозрительным взглядом из-под мохнатых бровей. Подавая пример, пахан раздавил бычок в переполненной мраморной пепельнице, сцапал здоровенной лапищей трехлитровую емкость, плеснул полстопки в мутный граненый стакан, заставив сердце вичухи звучно бултыхнуться внутри. И выпил сивуху как воду, не поморщившись. Вяло поковырял вилкой в тарелке с маринованными грибами, но отложил, так и не закусив. – Трезвенником заделался?
Насчет сердца в банке у Фёдора имелось свое мнение. По заверениям пахана, это сердце добыто сталкерами по случаю его дня рождения, и еще недавно билось в груди вичухи – грозной летучей твари с поверхности. Но челнок почти не сомневался, что орган «одолжила» обычная упитанная хрюшка из ближайшего свинарника с Ганзы или Полиса. На самой-то Новокузнецкой ничего не выращивалось, только потреблялось то, что создано трудом на других станциях. Ложь стоит дешево, а ради авторитета блатные на что только не пойдут, в том числе и на такую вот извращенную демонстрацию силы. Типа, охота на вичух – обычная забава.
– Язвенником, – буркнул Фёдор, уставившись в стол. Ему только это и оставалось – или смотреть в тарелку с давно остывшей похлебкой, стоявшую перед носом, или сквозь банку с сивухой, или глазеть на картины, развешанные по стенам кабинета – сплошь пейзажи с природой до Катаклизма, явно позаимствованные из какого-то музея. Встречаться глазами с Учителем или Фиксой ему не хотелось. Чувствовал, что может не сдержаться и высказать им в лицо, что на самом деле думает об их провалившейся «операции». Даже помыслить об этом было больно, не то что произнести вслух. С бессильной горечью и гневом он размышлял о том, как хрупка человеческая жизнь. Но бессмысленным криком делу не поможешь и пацана не вернешь. Да и нельзя повышать голос на хозяина Новокузнецкой. – Что я теперь скажу Сотникову-старшему? Прости, хотел как лучше, но детишек твоих благополучно угробил?
– С девчонкой еще не все ясно, – миролюбиво заверил Фикса. Темно-карие глаза у блатного всегда источали обманчивое добродушие, но Фёдор на его счет не обманывался – стелет он мягко, да спать, скорее всего, будет жестковато. – Я отправил дрезины и к Павелецкой, и к Театральной. Живой или мертвой – мы ее найдем. Да и обыск на станции еще не закончен, будь уверен, все переворошим, во все помещения и палатки заглянем, все ящики и лавки перевернем, все технические коридоры прошерстим. Надо будет – и на дне отхожих ям лопатами пошарим. Ну не могла она растаять как дым! Кирпич божится, что не отходил от двери ни на минуту, но выход из лазарета только один. Я из него лично все дерьмо выбью, пока не признается, что просто уснул на посту или вступил с девкой в сговор и помог ей спрятаться.
«Вот именно. Спрятаться. Девчонка умеет это делать лучше всего – исчезать, когда не хочет, чтобы кто-то ее видел. Но этим двоим… знать не обязательно. Не исключено, что она ждет подходящего момента, когда я останусь один. Как бы убраться с этой чертовой станции?»
Почувствовав, что против воли пытается вжать голову в плечи, словно и в самом деле в чем-то виноват, челнок разозлился и выпрямил спину. Он все-таки представитель Бауманки, а не абы кто. И хватит уже дрожать за свою шкуру, чему быть, того не миновать.
– На что ты на самом деле рассчитывал, посылая парня на Северную, Данила Иванович? Сколько правды в твоем заявлении о зачистке, которую ты собирался провести?
Учитель задумчиво шевельнул бровями, помолчал немного, подбирая подходящий ответ:
– Ну, ладно, начистоту, так начистоту. Все мы хорошо знаем, что собой представляют детишки Сотникова, и почему на них такой спрос. Неужто ты полагаешь, что наши шпионы работают хуже, чем ганзейские? Один факт, что он когда-то сумел преодолеть Мертвый Перегон и остался жив-здоров – многого стоит. Кого еще посылать на Северную, как не его? Понимаешь, Фёдор Павлович, Северная когда-то целиком была наша, но несколько войн с Южной и Китай-городом серьезно подорвали нашу боеспособность. Станцию пришлось оставить, чтобы сосредоточить свои силы на Новокузнецкой. Да еще этот проклятый перегон… Сейчас его именуют не иначе, как Мертвым, а года три назад он был вполне проходим, лишь иногда пропадали люди. Теперь же его невозможно преодолеть, а народ, напуганный близостью к этакой пакости, постепенно разбежался по другим станциям. Сейчас ситуация изменилась. Мне позарез нужна новая территория. Моя станция перенаселена, и люди продолжают приходить каждый день. Все эти карликовые государства, правящие ветками метро, многим не по вкусу. Что красные, что черные, что Ганза, что Рейх… один черт. Инакомыслящих, натерпевшихся от власть имущих, хватает везде. Люди в поисках лучшей жизни нередко приходят к нам, а мне их некуда разместить, нечем прокормить. Неудивительно, что это вызывает беспокойство у коренных жителей Новокузнецкой.
– Мне помнится, в лазарете ты пел по-иному, Данила Иванович. Что-то там про нехватку людей и излишек оружия. А теперь говоришь, что станция перенаселена.
– Ну, малость приврал, – ухмыльнулся Учитель, ничуть не смутившись. – На жалость давил, это бывает полезно. Людишек на самом деле хватает, но с жилой территорией и впрямь проблема. Тесно людишкам, как приходят, так и уходят, а хотелось бы удержать. Сумей мы зачистить от нечисти Северную, заблокировать сам Мертвый Перегон, глядишь, эта территория снова станет жилой, да и накал страстей поуляжется.
– Жить? – изумленно вырвалось у Фёдора. – Рядом с Мертвым Перегоном?!
– Сосуществуют же как-то ганзейцы на Марксистской, – напомнил Фикса. – Мне докладывали, что у них там просто стальные ворота, а электровоз, которые твои детишки у них сперли, когда сбежали от Панкратова, регулярно вывозил и сбрасывал трупы заключенных прямо в перегон. И ничего, возвращался обратно. Так что не так страшен черт…
– В общем, когда мы отбирали команду для твоего парня, мы и впрямь рассчитывали, что он вернется, – с сожалением добавил Учитель. – А возможные потери ожидали среди наших. Одно хорошо – слухи про затопление оказались полным враньем. Хоть это выяснили наверняка.
– Зато других забот прибавилось. Досадно, что Штопор сумел связать электровоз на путях с Мертвым Перегоном, – Фикса покачал головой, выпуская дым через ноздри. Его взгляд говорил о том, что он охотно оставил бы этого Штопора на Северной морлокам на закуску. – Теперь нам только его баек о зомби не хватало.
– Ничего, посидит в каталажке, утихомирится, – отмахнулся лопатообразной ладонью Учитель.
– Значит, вылазки на Северную больше не будет, Данила Иванович? – хмуро уточнил Фёдор.
– А смысл? – Фикса озадаченно вздернул левую бровь. – Будь парень хоть суперменом в красных подштанниках, столько морлоков ему никак не одолеть.
– Какие уж тут вылазки, – со скорбным видом вздохнул Учитель. – После того, что ребята там увидели, никто больше не сунется в это проклятое место. – Кожаная куртка заскрипела на широкой спине и плечах пахана, когда он снова потянулся к посудине с сивухой, а обтянутый шерстяным свитером выпуклый живот глубоко продавился о край стола. – Брось, Федя. Нельзя посылать еще кого-то. Ты ведь сам слышал, что парни рассказали – стрельбы было хоть отбавляй, все магазины опустошили, гранаты использовали. И не врут – мы оружие проверили, стволы еще теплые были, когда они вернулись, и гарь свежая. А до Новокузнецкой ни звука не донеслось. Словно в другой реальности происходило. Нет, нам такой чертовщины больше не надо. Так что твой парень погиб, придется смириться с этой мыслью. И погиб героически, спасая других. Хороший человечек был. Нам теперь хотя бы девчонку найти. И, кстати, этот найденыш в лазарете может пригодиться. Чую я, что не просто так он твоим подопечным понадобился.
«Еще бы. Любого измененного можно выгодно продать».
Эта мысль на миг пронизала Фёдора холодом. Проклятый фарс! А если его разыграли по всем статьям? Он ведь не видел, как Димка выходил за решетку на Северную. Слишком рассерженный, чтобы проводить, Фёдор развернулся и утопал к лазарету, не оглядываясь. Тупица! Скорее всего, именно тогда Димку и сцапали, и никакой разведки не было вовсе. Лишь хорошо организованное похищение. Поэтому и стрельбы было не слышно – потому что никто и не стрелял. А пока Фёдор валандался по станции в поисках чая, умыкнули и Наташку…
Фёдор встряхнул головой, гоня прочь отравляющие душу подозрения. Нет, слишком затейливо для спектакля. Если они так хотели заграбастать измененных, то ничто не помешало бы им убить какого-то челнока, чтобы действовать без помех. Не так уж сложно распустить слух, будто бауманцы ушли на поверхность еще до разведки, при горячей поддержке Учителя и выделенных им для сопровождения бойцов. А уж что случится на поверхности – не их вина.
Кротов нервно раскурил очередную сигарету из алюминиевого портсигара Фиксы, услужливо распахнутого на столе. От сигарет его уже тошнило, и нужно бы остановиться, но пить он тем более не хотел. Приходилось глушить горечь в душе горечью никотина, чтобы голова оставалась ясной. Пока он делает вид, что верит Учителю, он им не опасен. Сторонников у него здесь нет. Эта станция ему чужая. И Наташке тоже чужая. И где-то она сейчас его ждет, надеется на него. Пора отсюда уже выбираться. А найденыш, о котором вспомнил Учитель, – не его проблема. И девчонку тоже придется в этом убедить. Дикие… Пожалуй, единственная надежда – на них. Они сами по себе, и не участвуют в жизни станции. Если они еще здесь, то стоит попробовать с ними договориться о сопровождении до Бауманки. Альянс заплатит за услуги с лихвой. Сотникову-старшему стоит знать о том, что здесь произошло.
Аккуратно постучавшись, в дверь заглянул коренастый усатый коротышка, похожий в ватнике и кепке на уголовного вида колобка – Косарь, еще один приближенный Учителя. Фикса живо поднялся, сходил, минуту пошептался с ним, вернулся обратно.
– Задержали двух ганзейцев, – с усмешкой доложил блатной, усаживаясь на свое место. – Соленый и Каравай. Бывшие напарники Сотникова. Говорят, что здесь сами по себе, но почему-то я уверен, что явились вынюхивать насчет наших гостей.
«Напарники Димки, – подумал Фёдор. – Может, их тоже попробовать привлечь? Сейчас, чтобы уцелеть, не только помощь Ганзы пригодится, но и самого черта. Надо бы с ними перекинуться парой слов».
– Пусть пока посидят в отдельной камере, не до них сейчас, – отмахнулся пахан, снова потянувшись к банке с сивухой с явным намерением наполнить стакан, но затем убрал руку, видимо, решив, что пока хватит.
– Я так и распорядился, – кивнул Фикса.
– Как там дела с переходом?
– Мужики таскают материалы, работы предстоит немало. Заложим в несколько слоев – сварим еще две решетки, а между ними все забьем мешками с гравием и песком.
– Это вы о чем? – Фёдор непонимающе перевел взгляд с Учителя на Фиксу и обратно.
– Да о том, милок, что придется нам последовать примеру Южных, – с кривой улыбкой снисходительно пояснил блатной, сверкнув золотым зубом. – Этой станции нам больше не видать, так что больше не имеет смысла оставлять проход, представляющий для нас угрозу.
Фёдор почувствовал, что у него больше нет сил оставаться в этом прокуренном кабинете. Нужно срочно выйти, прогуляться по перрону, иначе сорвется и наговорит лишнего. Заодно сможет проверить, прав ли он в своих подозрениях, и так ли уж ограничена свобода его перемещений, как ему показалось. Может, все его подозрения не стоят и выеденного яйца, а случилось именно то, что случилось, и никто его здесь удерживать не собирается?
– Пойду отолью, – он резко поднялся, но не успел сделать и шага, как дверь снова распахнулась, и комната заполнилась людьми.
Фикса тут же оказался на ногах, с шумом отодвинув стул и выхватив из набедренной кобуры пистолет.
В первом из вошедших Фёдор с изумлением узнал незнакомца из лазарета. В последний раз, когда он его видел на кушетке, тот, израненный и бледный как смерть, лежал без сознания, даже не шевелился. Фёдор был уверен, что сталкер не выкарабкается, и все попытки Наташки хоть как-то облегчить его участь не помогут. А теперь этот тип твердо стоял на своих двоих, уже одетый, в кожанке местного пошива и с оружием в руках – гладкоствольной «Сайгой». Незнакомец оказался рослым, широкоплечим, короткие волосы взлохмачены, а осунувшееся, обросшее густой с проседью щетиной лицо было более чем живым для мертвеца, которым он казался всего час назад. Чужак не пытался угрожать Учителю и спокойно держал карабин в опущенной руке. И все же он вошел в кабинет вооруженным, нарушив устоявшийся запрет. А за его плечами маячили бородатые лица двух диких, тоже при оружии, что уже вообще ни в какие ворота не лезло.
– Как вас пропустила охрана? – потребовал объяснений Учитель не предвещавшим ничего хорошего тоном. В отличие от Фиксы, он и не подумал вскакивать, но вторжение ему понравилось не больше, чем помощнику, и его сузившиеся глаза говорили о подступающем гневе, который пахан готов обрушить на головы непрошенных визитеров.
Сталкер секунду помедлил, бесстрастно разглядывая присутствующих пронизывающим взглядом темных, почти черных глаз. Фёдор невольно поежился, чувствуя, как от этого взгляда по коже бегут мурашки. В них чудился замогильный холод и затаенная ярость человека, который явился взять свое. Явился как хозяин, а не как проситель.
Затем незнакомец невозмутимо шагнул к столу, и его потрескавшиеся губы раздвинулись в насмешливо-почтительной улыбке:
– Я тоже рад новому знакомству, Данила Иванович. Меня кличут Грешником, и люди за моей спиной могут это подтвердить. А пришел я сделать предложение, от которого ты не сможешь отказаться.

Глава 13
Темная сторона

Борьба прекратилась неожиданно – тяжесть, давившая на спину, вдруг исчезла.
Димка попытался вскочить, но чувство равновесия изменило, и он снова рухнул на колени, уткнувшись руками в грязь… Левая ладонь коснулась приклада «Бизона», и пальцы тут же судорожной хваткой вцепились в оружие. Стиснув зубы, он заставил себя подняться, с яростью уставился во тьму, и она сдалась, отступила перед его обжигающим взглядом. В чернила словно плеснули молока – проступило ржавое железо рельсов, край платформы, угловатые громадины пилонов… Серые стены. Серый воздух. Серая реальность.
Ни малейшего движения. Ни одного живого существа.
Звенящая тишина, заполнившая станцию, казалось, заставила застыть без движения сам воздух.
Пораженный происходящим, он замер, непонимающе прислушиваясь. Но услышал лишь собственное надсадное дыхание и тяжелые быстрые удары сердца, еще не отошедшего от выплеска адреналина. Димка не сразу сообразил, что тошнотворные запахи экскрементов и мертвечины – они тоже пропали. Что-то будто стерилизовало воздух. Ярость, навеянная боем, быстро таяла, пропуская в душу смятение. Он остался здесь совсем один, и происходило что-то пугающе странное, непонятное. Опасность никуда не делась, она попросту изменилась, и теперь нужно как можно быстрее понять, в чем именно она состоит.
Набираясь сил, он немного постоял, привалившись плечом к краю платформы. Одежда на правой лопатке, там, где когти сгинувшего морлока пробили бронежилет, неприятно липла к коже, напитавшись крови. Да и голова раскалывалась… Он машинально потрогал затылок пальцами искалеченной руки и нащупал болезненно вздувшийся и кровоточащий шишак. Да уж, неслабо приложился обо что-то при падении, еще повезло, что череп не расколол. Ободранное лицо тоже саднило, и чем больше сходило возбуждение после боя, тем хуже становилось.
Так что же произошло? Куда подевались все эти твари, атаковавшие его со всех сторон?
Электровоз…
Взгляд снова устремился вперед. Электровоз тоже исчез. Если люди не успели выпрыгнуть на перрон до того, как он укатился прямо в Мертвый Перегон, то их постигла страшная участь…
Но сейчас стоит позаботиться о себе.
Даже на то, чтобы проверить оружие и убедиться, что «Бизон» в порядке, казалось, ушли последние силы. Причудливо искаженный звук лязгнувшего затвора донесся едва слышно. Жутковато преобразившееся пространство станции, разом слизнувшее всех морлоков, будто впитывало в себя любые звуки сразу, как только они рождались. И ушей достигали лишь жалкие отголоски. Что за хрень…
Димка вдруг понял, что слабеет с каждой секундой – вместо того, чтобы, наоборот, прийти в себя, набраться сил. Отдых ему не поможет. Нужно немедленно убираться прочь!
Искатель хотел уже вскарабкаться на перрон, но снова замер – показалось, что что-то услышал. Какой-то отдаленный шум. И шум этот приближался. Он не сразу сообразил, что звук доносится из Мертвого Перегона, а когда понял, заторопился. Край перрона проходил на уровне груди – раньше он перемахнул бы его запросто. Увы, сейчас Димка чувствовал себя настолько слабым и беспомощным, что даже такая высота показалась слишком большой, да еще и правая рука из-за раны на спине слушалась неважно. Но бежать в конец платформы до лестницы слишком далеко. Отложив в сторонку «Бизон», он вцепился в край. Сосредоточившись на предстоящем усилии, попробовал затащить себя рывком. Правая рука предательски подломилась, и Димка сорвался. Сильный удар лицом о каменный выступ его оглушил настолько, что падения обратно на рельсы он почти не почувствовал. Когда же сумел снова водрузиться на четвереньки, в голове звенело, губы кровоточили.
Шум внезапно оборвался, как отрезало.
Димка резко вскинул голову, и кровь застыла в жилах от увиденной картины: в полной тишине из Мертвого Перегона, закручиваясь по течению и захлестывая брызгами стены, врывался стремительный и мощный поток черной на вид смоляной жидкости. И эта невесть откуда взявшаяся река должна была в считанные секунды захлестнуть его с головой.
Вторая попытка забраться на платформу удалась лучше – дикий всплеск адреналина на короткое время придал необходимый толчок. Настигающая волна успела лишь лизнуть ботинки, а потом ему пришлось целую минуту пролежать на спине, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыбина.
Повернув голову, Димка в какой-то прострации смотрел, как там, где только что ржавели рельсы, бесшумно проносится бурный черный поток, весь в завитках грязной пены. Уровень потока уже достиг полуметровой отметки и продолжал угрожающе повышаться. Димка понятия не имел, откуда вырвалось столько воды, но происходило именно то, чего и опасался Учитель – станции грозило затопление. И это, черт побери, уже не шуточки.
Скрипнув зубами, он через силу заставил себя встать, поднял непривычно отяжелевший «Бизон». Очертания утерянной в пылу боя снайперки смутно проступили сквозь тьму метрах в десяти. По-стариковски шаркая подошвами, Димка добрел до нее, подобрал, закинул ремень на плечо. Тяжесть оружия показалась просто неподъемной, но оставлять винтовку здесь не хотелось – морлоки могли вернуться в любой момент, так же внезапно, как и исчезли. Когда он наклонялся за винтовкой, то краем глаза заметил, что его ботинки маслянисто поблескивают, но не сразу это осознал. Пришлось посветить на ноги фонарем, пристегнутым к «Бизону». Густая жидкость медленно стекала с ботинок на мрамор вязкими лужами. Да вода ли это? Сгорбившись, Димка мазнул по «берцам» и непонимающе уставился на покрасневшие пальцы. Нет… Но ведь это невозможно. Столько крови быть не может…
Свет фонаря, поначалу яркий, вдруг быстро потускнел, мигнул и погас, словно его высосала тьма.
Димка щелкнул пару раз – безрезультатно.
А когда поднял взгляд, то в ужасе попятился. Уровень кровавой реки уже сравнялся с краем платформы. Блестящая, стремительно стелящаяся лента. Еще немного, и волны начали выплескиваться на мрамор. Повернувшись, Димка попытался бежать, но сразу выдохся. Тело не слушалось его, стало чужим. Чужим, старым, болезненно слабым. Кое-как он добрел до центрального прохода и побрел к эскалатору.
Путь обратно занял целую вечность. Он ступал медленно, напрягаясь изо всех сил с каждым шагом, обливаясь холодным потом. Казалось, к каждой ноге привязано по вагонетке, и с каждым пройденным метром они тяжелеют все больше, заставляя ныть кости и мышцы, дрожать от непомерных усилий все тело. Плечи ломило от тяжести оружия, и все же он еще держался, решив избавиться от него только в крайнем случае. Эта проклятая станция, поглощенная серой реальностью, пожирала его на ходу. Димка хрипло выдыхал воздух и шел. Он не сдастся, нет. Он нужен Наташке. Он должен вернуться и не останется гнить здесь вместе с костями морлоков. Эта потусторонняя хрень, витающая в стылом воздухе, впившаяся в него всеми когтями и высасывающая жизнь, не заставит его сломаться…
А воздух и в самом деле стал стылым – с губ уже слетали облачка пара, показывая, насколько понизилась температура. Кожу на лице стянуло от холода, волосы на голове стали жесткими и ломкими. Через целую вечность ступив наконец на первую ступеньку эскалатора, Димка позволил себе немного отдохнуть.
И с усилием оглянулся.
Волна, захлестнувшая платформу позади, не добралась до него всего несколько метров – она застыла, скованная поблескивающей ледяной поверхностью. Но теперь за ним кралась сама тьма – как Димка ни старался, взгляд больше не проникал в нее, упирался в черную стену, осязаемо плотную на вид, и эта стена неумолимо подступала все ближе, жадно проглатывая пилоны, слизывая мрамор платформы вместе с мусором и старыми обглоданными костями, сдирая шершавым языком облупившийся свод. Сотников не знал, что произойдет, когда эта тьма коснется его тела, но хорошо понимал, что больше останавливаться нельзя.
Он с трудом двинулся вверх, по стонущим и прогибающимся под каждым шагом ступенькам.
На середине, почувствовав что-то прямо за спиной, он все же не выдержал и резко оглянулся. Движение вышло неловким, и он едва не потерял равновесие, но все-таки успел ухватиться рукой за пластиковый поручень эскалатора, избежав смертельного падения вниз.
Стена тьмы, плотная и подрагивающая, словно желе, стояла всего в метре от него, дышала ему в лицо пронизывающим до костей холодом, алчно изучала тысячами невидимых глаз. Ему показалось, будто что-то шевелится в этой тьме, какие-то смутные силуэты проносятся в ее толще. Он услышал тихие призрачные шорохи. Шепотки, крадущиеся на мягких лапах. Поручень под пальцами вдруг продавился, рассыпался прахом. Тьма рывком придвинулась еще на полметра. Пот на лице мгновенно превратился в ледяную корку, веки застыли, ресницы и волосы покрылись инеем. Хрипло простонав, Димка из последних сил развернулся и двинулся дальше, вверх по эскалатору, чувствуя, как с каждых вдохом и выдохом кристаллики льда режут легкие, и молясь, чтобы у него все получилось.
На очередном шаге поднятая нога вдруг ухнула вниз, но тут же нашла опору: ступеньки кончились, потянулся ровный участок.
Перед лицом возникла решетка отсечки.
Протянув сквозь прутья руку, он хотел отодвинуть внутренний засов, покрытый кристалликами инея, но тот вдруг сдвинулся сам. Димка находился не в том состоянии, чтобы тратить силы на удивление – распахнув решетчатую дверь плечом, тронулся дальше. Все тело онемело от холода, промерзло до костей, он больше не чувствовал боли. Следующая заминка его просто убьет. Стоит еще раз оглянуться – и он пропадет, сгинет в этой ледяной тьме, в этой реальности потерянных душ… Слова пришли сами собой, и он понял, что это правда – он провалился в мир мертвых, и все, что ему нужно делать сейчас – идти вперед. Только вперед. Иначе он останется здесь навсегда, присоединится к блуждающим во тьме душам.
Оружие здесь не спасет, он напрасно надрывался.
Искатель стащил с плеча твердый, словно из жести, ремень и позволил снайперке упасть. На секунду дышать стало легче, и он опередил тьму на пару шагов. Сотников не оглядывался, но и так знал, насколько близко она за спиной. Следом так же бесшумно, словно в вату, упал «Бизон». Вторая решетка. Какая удача – дверь уже открыта. Мысль мелькнула и угасла, поглощенная дикой усталостью.
Прямой участок прохода до первой ступеньки лестницы он преодолевал еще вечность. Затем начался бесконечный спуск. С высоты Новокузнецкая выглядела такой же пугающе вымершей, как и Третьяковская-Северная, оставшаяся за спиной. Ни одной живой души. Ни света, ни тьмы – лишь серое пространство, насколько хватало взгляда. Но даже на то, чтобы вертеть головой, уже не осталось ни сил, ни желания. Он просто двигался в нужном направлении, уставившись перед собой.
Димка надеялся, что там, в настоящей реальности, люди все еще живы. Их просто не видно в мире мертвых. Тьма за спиной, вроде, начала отставать. Наверное, ей слишком многое требовалось переварить, чтобы обратить и этот мирок в прах. Ведь Северная была безжизненной уже давно, Мертвый Перегон властвовал на ней безраздельно, перекраивая реальность под себя, но здесь, на Новокузнецкой, эманация людской жизни пропитывала каждый сантиметр камня, дерева и ткани. Много энергии. Много пищи для смерти, которую он привел за собой, спасаясь от морлоков – таких же измененных, как и он сам…
А ведь верно.
Мысль не показалась неожиданной, интуитивно он давно это понял, а сейчас осознал окончательно. Этим несчастным некому было помочь, как помог бауманцу Натуралист, и ими занялся Мертвый Перегон.
Димка медленно брел по центральному проходу мимо серых палаток и чувствовал себя полнейшей развалиной, ходячим трупом с высохшей кожей, с одеревеневшими костями, скрипевшими при каждом усилии, с кровью, превратившейся в стылую водицу, которая в любой момент могла замерзнуть от дыхания тьмы за спиной и навсегда превратить его тело в ледяную статую. Даже мысли погасли в его опустошенном бессилием и скованном пронизывающим холодом сознании, и лишь пар, вырывавшийся изо рта, говорил, что он пока дышит. Борется. Живет. Исступленное желание выжить наперекор всему, добраться до девушки, которую любил всем сердцем, и вырваться отсюда вместе с ней, не позволяло ему остановиться и тихо угаснуть, развалившись на куски омертвевшей плоти…
Он брел в окружении теней, следивших за каждым его шагом. Неприкаянные души, по каким-то причинам не сумевшие найти упокоения. Казалось, они подбадривали его своим присутствием, выглядывая из-за пилонов, высовываясь сквозь призрачную ткань палаток. Димке даже почудилось что-то знакомое в облике некоторых из них… Вон тот грузный призрак с угрюмо-насмешливым взглядом – не Ангел ли, пытавший его на Курской-радиальной по приказу Панкратова? А тот тощий и надменный – не сам ли Панкратов? Ласковая улыбка… Анюта? Ободряющий взгляд… Натуралист? Еще один, рослый седовласый старик – воплощение тоски и скорби… Он… Нет. Не может быть. Просто показалось…
Дверь лазарета беззвучно распалась трухлявыми кусками, едва он коснулся ее окостеневшей рукой.
Наташка была там.
Девушка стояла посреди помещения, наставив пистолет на кушетку, где должен был лежать незнакомец, но теперь это место пустовало. Стояла неподвижно, безмолвно.
Последние несколько шагов Димка преодолел в каком-то сумеречном провале сознания. Только что переступал порог лазарета – и вот уже девушка прямо перед ним. Он обогнул ее, встал перед ней, всматриваясь в родное лицо. Ее большие выразительные глаза, устремленные в пустоту, ничего не видели, но в них была написана мука. На ресницах и волосах девушки серебрились кристаллики инея, кожа была бледной, словно пергамент. И холодной как лед – Димка обнаружил это, как только обхватил ее лицо своими ладонями.
Взволнованный шепот стынущим паром сорвался с его губ:
– Наташ… Наташка…
Димка медленно развел в стороны ее руки, все еще стискивающие пистолет. Ее послушное кукольное тело ощущалось таким хрупким, что возникло опасение, будто любое неосторожное движение ее сломает. Он торопливо распахнул полы куртки девушки, прижал ее к себе, обнимая и отдавая свое тепло, и приникнув щекой к щеке, снова горячо зашептал:
– Ты спасла меня… А теперь мы должны уйти отсюда. Иначе останемся здесь навсегда. Ну же, Наташ! Соберись с силами. Ты сможешь! Я не хочу потерять тебя из-за того, что ты пыталась помочь мне… Только не так…
Тьма просочилась в лазарет, подступила ближе, она нетерпеливо шевелилась уже рядом, протягивая к живым жадные лапы, разглядывая их тысячами ждущих глаз потерянных и загубленных душ.
Робкий удар сердца подруги он не услышал – почувствовал всем своим телом. Затем сердечко девушки застучало смелее – еще и еще. Димка немного отстранился, чтобы снова заглянуть Наташке в лицо. Ее веки дрогнули. В глазах появилось осмысленное выражение.
И в этом миг все вернулось.
Вспыхнул свет лампад в углах, от предметов, дрожа, потянулись настоящие, живые тени. Теплый воздух овеял лицо, заставляя щеки девушки порозоветь. А на кушетках словно из ниоткуда материализовались два трупа – Кренделя и еще какого-то типа со шрамом через все лицо. Тела инициированного среди них не было. И сразу, словно прорвав ватную стену, сквозь дверь в лазарет, снова оказавшуюся целой и невредимой, ворвался хор отчаянных криков и грохот частых выстрелов – специфическая музыка боя. Даже не выглядывая, Димка не сомневался, с кем схватились люди Новокузнецкой.
– Дим… – Наташка с неожиданной силой вцепилась парню в плечи, с отчаяньем глядя ему в глаза. – Этот человек… мы сделали что-то не то. Он опасен! Его нужно найти!
Димка безотчетно покосился на свободную кушетку, манящую своей ровной кожаной поверхностью. В сознании тупой занозой засело неудержимое желание рухнуть и отключиться, не сходя с места. Но девушка только что подтвердила его худшие опасения. Сотников устало кивнул:
– Им займемся потом, а сейчас на станции морлоки. Дверь в отсечке открыл не я, но я ее не закрыл. Не смог закрыть… И вот еще что. Возникнет слишком много вопросов, если люди увидят нас сейчас вместе. Придется рискнуть снова и обставить все так, будто я только что появился на станции – нормальным способом, а не через реальность мертвых. Чем быстрее я доберусь до отсечки и перекрою путь тварям, тем меньше будет жертв. Сумеешь прикрыть меня еще раз? Наташ, я не настаиваю. Если ты слишком устала, то…
Он чувствовал ее тревогу, она плескалась в глазах любимой, отражалась на осунувшемся лице, но характера Наташке было не занимать. Она через силу улыбнулась, протягивая ему пистолет:
– Я в порядке. Так действительно будет лучше. Сам-то сумеешь? Ты же едва на ногах стоишь…
– Да куда я денусь? А пистолет оставь себе, думаю, без оружия я и так не останусь. – Димка неожиданно для себя снова крепко обнял девушку, прижал ее к себе изо всех сил на несколько мгновений и так же порывисто отстранился. – Скажи, когда будешь готова.
Наташка глубоко вздохнула и закрыла глаза. А затем кивнула.

* * *

Фёдор Кротов больше ни минуты не желал оставаться на этой треклятой Новокузнецкой.
Пока челнок торопливо шел к каталажке, его не оставляли сомнения, то ли он делает. Может, отчалить без промедления и по-тихому, пока еще чего-нибудь не стряслось, – не такая уж плохая идея? Но уходить одному во тьму, к Павелецкой, было и страшновато, и рискованно.
Стискивая правой рукой «Рысь», он в который уже раз горько подумал, что рюкзак, который сейчас болтается у него на спине – все, что осталось от парня по имени Димка Сотников. В воздухе витало ощущение сгущающейся опасности, холодило кожу и заставляло противно ныть зубы. Господи, как люди могут здесь вообще жить, при таком-то непрерывном нервном напряжении?! Прямо челюсти сводит от нетерпения рвануть отсюда бегом. Что-то надвигается… Что-то мерзкое и гибельное.
Задрала эта станция, задрали эти люди, все задрало окончательно… Вся эта затея с возвращением детей Сотникова-старшего в Бауманский Альянс кончилась полным крахом. «Хочу домой, – тоскливо подумал Фёдор, – и провались все пропадом. И больше с Бауманки – ни ногой!»
Он понимал, что ему крупно повезло, когда Грешник, отбирая людей в свой отряд, не забрал с собой заодно и его, челнока. Пожалуй, Фёдор впервые в жизни радовался тому, что так и не научился в детстве ходить на лыжах. Загадочная и весьма страшная сволочь этот Грешник. Никто не смог противостоять его воле, он легко подавлял любого одним своим темным пронзительным взглядом. Даже Учитель стушевался, куда только весь гонор подевался: послушно выполнял все, что этот мудак ему приказывал.
Не считая пятерки диких, с Грешником ушло семнадцать человек, заметно ослабив боевые силы Новокузнецкой – ровно по числу лыжных пар и снегоступов, которые удалось набрать на складе общака станции. И естественно, все семнадцать имели хоть какое-то представление, с какого конца за эти лыжи браться. Как Грешник угадывал это умение в человеке – одному дьяволу известно, но угадывал безошибочно. Никаких расспросов – просто указывал на кандидата, и тот становился в строй отобранных. При этом чужака совершенно не интересовало, чем человек занимался на станции по жизни. Поэтому в его группу угодили и следопыты, и охранники, и местная шваль, даже один сутенер вытащил «счастливый» билет, не вовремя попавшись на глаза. Вооружили всех, что называется, до зубов – просто разорили местный оружейный развал. Да и барыгу, заведовавшего этим развалом, не последнего по зажиточности и влиятельности человека на Новокузнецкой, тоже запихнули в отряд. Как самого обычного работягу. Даже не пикнул.
Что с ними со всеми Грешник надумал делать, Фёдор понятия не имел – разговор в кабинете Учителя проходил без его участия, челнока к тому моменту уже выставили за дверь как нежеланного свидетеля. Но затевалась, судя по приготовлениям, какая-то крупная акция. «А пришел я для того, чтобы сделать предложение, от которого ты не сможешь отказаться». Прямо кино голимое. Впрочем, плевать, сыт уже по горло всеми этими тайнами и секретами. Главное, что когда этот жутковатый мужик наконец убрался на поверхность, прихватив отобранных неудачников, на станции даже дышать стало легче. А Учитель, сдав на глазах, совершенно потерянный случившимся, буквально раздавленный чужой волей, заперся в кабинете, начисто утратив интерес к челноку.
Вот тогда у Фёдора и появился шанс свалить от греха подальше.
Местная каталажка располагалась в том же служебном блоке, где и лазарет, только вход был не с платформы, а со стороны путей. Возле дверной решетки на табурете, свесив голову на грудь, дремал охранник. Слабый свет одинокой лампадки, прикрученной к стене над его головой, едва разгонял сгустившуюся вокруг тьму. Хороший момент, чтобы вырубить недотепу, но метрах в сорока от каталажки мерцало пламя небольшого костерка – там находился пост, где прозябали еще двое охранников, карауля подступы к станции. Так что если и шуметь, то по-тихому. Подходя ближе, Фёдор поудобнее перехватил ружье обеими руками. Если аккуратно звездануть прикладом по башке…
Но тут охранник шевельнулся, явно потревоженный звуком шагов. Пришлось торопливо убрать руку с оружием за спину – не стоит провоцировать братка раньше времени. А когда тот вскинул голову, вглядываясь в посетителя, Фёдор удивленно хмыкнул. Вот же, ёханый бабай… Недаром что-то в его фигуре показалось знакомым.
– Штопор, ты, что ли? – Челнок остановился рядом и кивнул на решетку, за которой на дощатых койках в тесном помещении спали двое ганзейских сталкеров: не мудрствуя, воспользовались возможностью отдохнуть, пока Учитель решал, что с ними делать. – А ты разве не с ними в компании должен сидеть? Учитель же вроде тебя арестовывал, а?
– Слышь, челнок, ты меня лучше не зли, я сегодня нервный, – недобро проворчал Штопор и нехотя пояснил: – Охранника отсюда тот хер забрал, который из лазарета… А меня, как последнее чмо, на его место определили.
– Ну, тогда я тебе хорошую новость принес. – Фёдор невольно стиснул пальцы на оружии. Так остро захотелось сейчас врезать этому тупице, но приходилось изображать дружелюбие. – Учитель ганзейцев отпускает, так что тебе здесь больше нечего куковать.
– Господь услышал мои молитвы! – Штопор живо поднялся, отомкнул большой ржавый замок на решетке, прошел внутрь и растолкал сталкеров. – Подъем, оглоеды! Свободны!
Каравай и Соленый, негромко переругиваясь, поднялись, принялись собирать шмотки и приводить себя в порядок. Фёдор с трудом сдержал усмешку. Получилось даже лучше, чем он ожидал. Этому балбесу Штопору так не терпелось удрать с поста, что он даже не соизволил сообразить, почему новость об освобождении принес челнок, а не один из своих. Впрочем, с людьми сейчас напряженка: Фикса, как особо приближенный к Учителю человек и его доверенное лицо, тоже ушел в поход с Грешником, а за него сейчас рулил другой подручный пахана – Косарь.
Разбив его радужные надежды на благополучный исход побега, со стороны станции донеслись выстрелы. Сперва робкие, одиночные, а потом, словно спохватившись, вовсю застрочили автоматные очереди. Фёдор встревожено обернулся. Следом за выстрелами послышались и многочисленные крики – люди вопили так отчаянно, словно их заживо резали на куски. Фёдор почувствовал, как по всему телу бегут мурашки, а волосы на голове встают дыбом. Вот оно! Началось! Он еще не знал, что именно началось, но какая-то пакость все-таки случилась.
Первым, как ни странно, начал действовать Штопор. Нет, он не кинулся выяснять, что происходит на родимой станции. Переменившись в лице, он попятился, сдернул с крюка лампадку, растолкал выбравшихся из каталажки сталкеров и сам заскочил в помещение. Захлопнул за собой дверь-решетку, просунул руки сквозь прутья и защелкнул навесной замок. И погасил единственный источник света. Само собой, мгновенно растворившись в темноте. Похоже, событий этого дня ему хватило по самую макушку, и рисковать и без того битой шкурой он больше не собирался.
– Если кто сунется – башку снесу! – донеслось из глубины каталажки угрожающее шипение.
– Ты че творишь, Штопор? – Соленый возмущенно рванул решетку на себя. – Оружие наше где? Оружие отдай, скотина!
– Мужики, нужно уходить, – Фёдор озабоченно перевел взгляд с Каравая на Соленого. – Пока переполох, есть шанс свалить. Если, конечно, снова не желаете оказаться за решеткой.
– С чего бы это? – Каравай вопросительно вздернул брови. – Нас же, вроде, отпустили.
– Да никто вас не отпускал! – с досадой бросил Фёдор.
Крики на станции усилились. Пронзительно заверещали женские голоса, перемежаемые мужским матом.
– Да что там творится?! – оставив в покое решетку, Соленый тоже теперь смотрел в сторону станции.
С платформы соскакивали люди, сразу срываясь на бег. Из-за скверного освещения лиц не разобрать, но ясно, что перепуганное какой-то нешуточной угрозой, население станции бросилось врассыпную, стараясь скрыться в туннелях. Что характерно – в сторону Красной Линии никто и не посмотрел: на Театральной «идеологически вредный» сброд, скорее всего, встретят пулеметным огнем, а потом уже будут разбираться в причинах переполоха. И даже ударившись в панику, беглецы это отлично осознавали. Неужто соседи с Южной пошли войной, как и опасался Учитель? Как же не вовремя!
Черт… Фёдор оторопел, увидев, как вслед за очередной спрыгнувшей на путь человеческой фигуркой метнулось какое-то существо, и короткий женский крик мгновенно оборвался, а тварь, вцепившись в тело жертвы, принялась рвать ее зубами и когтями. На краю платформы прорисовался мужской силуэт, грянул одиночный выстрел, и мутант свалился рядом с жертвой. Силуэт тут же растворился за пилоном.
Пока Фёдор, растерявшись, соображал, что делать, Каравай молча выдернул из его руки ружье и побежал к станции. Соленый – за ним. Не ожидавший такого коварства, Фёдор легко выпустил «Рысь» и остался тупо стоять с пустыми руками, не зная, на что решиться, и чувствуя себя полным идиотом. Нужно было все-таки уходить самому, без ганзейцев…
Когда мимо него в сторону станции пробежали охранники с поста, молча сопя и тяжело топая сапогами, челнок понял, что остался в туннеле лишь на пару со сдвинутым по фазе Штопором, на которого вряд ли стоило рассчитывать в случае опасности. Впрочем, затаившийся в каталажке псих пугал сейчас не меньше, чем шум бойни на станции. Пожалуй, даже больше, так как на станции вдруг стало потише, и очень хотелось надеяться, что поубавилось нападающих, а не защитников. Фёдор наконец спохватился и, чуть не плача, рванул к станции. Ну что за поганая судьба, какой план ни придумай – все летит кувырком!
На платформе творилась непередаваемая словами жуть. Едва взобравшись по боковой лесенке, Фёдор чуть не споткнулся о первую парочку трупов. А разглядев, с кем именно сцепился в смертельных объятиях житель станции, на несколько секунд остолбенел. Удушливый страх стиснул сердце холодными пальцами. Господи… Да откуда ж они такие берутся?..
Как и большинство людей на Новокузнецкой, Фёдор ни разу в жизни не видел обитавших во тьме Северной морлоков. Но только полный идиот не сообразит, что это за страхолюдина такая. Тварь схватилась в смертельной схватке с бородатым мужиком, и пока рвала ему горло, кто-то прошил ее очередью со спины. Взгляд Кротова потрясенно скользнул по костлявому телу, обтянутому серой кожей и рельефно выделяющимися узловатыми мышцами, остановился на морде. Глядя куда-то в смертную даль остекленевшими глазами из глубоко утопленных в череп глазных впадин, монстр так и застыл с широко разинутой пастью, в которой желтели устрашающей величины клыки.
Заметив, что из-под тела твари торчит дуло автомата, Фёдор дрожащими руками выдернул оружие. А подняв взгляд, к своему ужасу понял, что трупы людей и морлоков густо разбросаны повсюду – на центральном проходе, между смятых палаток. Слава богу, были и выжившие: с дюжину человек организовали линию обороны возле пилонов, между которыми открывался злополучный переход на Северную.
В воздухе витал настолько густой запах крови, повсюду заливавшей пол, что пока Фёдор добрался до бойцов, огибая трупы, его уже выворачивало наизнанку жестокими рвотными позывами, а перед глазами плавали черные пятна. Заметив его состояние, кто-то помог ему присесть, ободряюще похлопал по плечу. Фёдор закрыл глаза. По лицу тек ледяной пот, руки тряслись, мокрые ладони скользили по прикладу и ствольной коробке трофейного автомата. Толку от него как от защитника сейчас – ноль.
Такого безумия ему еще никогда не приходилось видеть. Нет, конечно, он слышал о нападениях и прорывах на другие станции, о Тимирязевской слухи, вон, до сих пор ходят, что крысы, атаковав в невиданном количестве, сожрали все ее население. Причем сами крысы были охрененного размера, а волна шла такая, что пули не брали, только огнеметом на Савеловской и отбились. Но одно дело – слухи, а вот когда сам становишься участником подобных событий – это совсем другая петрушка. Морлок – зрелище не для слабонервных. Даже дохлый.
Пока Фёдор приходил в себя, люди рядом перебрасывались нервными репликами.
Постепенно обрисовалась общая картина произошедшего. Понятное дело, прорыва никто не ждал, и первая хлынувшая на станцию волна успела натворить бед, прежде чем люди сумели организоваться и дать отпор. Большая часть населения свалила кто в туннель, ведущий к Павелецкой, кто к переходу на Южную, бросив станцию на произвол судьбы. Не люди – крысы. Впрочем, крысы и то смелее, когда их загоняют в угол.
Но хоть в чем-то Фёдору повезло – он появился, когда атаку уже отбили, именно поэтому трескучий хор выстрелов сейчас не звучал под сводами станции. Он наконец заставил себя открыть глаза и через силу осмотрелся. От нервного потрясения все еще изрядно мутило. Знакомых лиц среди выживших оказалось немало. Среди прочих бойцов за баррикадой, сложенной из наскоро натасканных ящиков, карауля стволами автоматов спуск с лестницы, пристроились Баклан с Пистоном. У последнего левый рукав был закатан, а рука ниже локтя забинтована. Возле левого пилона, прислонившись к нему плечом, с усталым и мрачным видом стоял Мокрый. Фёдор повернул голову и обнаружил рядом с собой белобрысого Кирпича, озабоченно поглядывавшего в его сторону. Получается, парнишка и помог ему присесть. Похоже, даже у этого пацана мужества больше, чем у большинства сброда, рванувшего со станции, как только запахло жареным. Больше, чем у самого Фёдора.
Эта мысль заставила его нахмуриться.
Стыд – штука неприятная… И хреново, когда вдруг осознаешь, что ты – чертов трус.
Разве тем, кто сейчас лежит бездыханным среди морлоков, не хотелось жить? Но они не побежали. Приняли волну на себя. Можно, конечно, оправдываться тем, что это вообще не его станция и не его люди… Но Каравай и Соленый – с Ганзы, а как дошло до дела, не стали делиться на своих и чужих, забыли об обидах и присоединились к остальным, не раздумывая. А теперь, как и многие, перезаряжали оружие, пока длилась передышка. Они и то успели поучаствовать в бою. Причем Соленый возился с трофейным дробовиком, а Каравай снаряжал его родимую «Рысь» – и где только патроны взял? Не слишком подходящий момент, чтобы качать права и требовать возврата оружия.
Фёдор машинально поискал среди присутствующих кряжистую фигуру Учителя, но против ожидания обнаружил лишь его зама – Косаря. Видать, крепко старикан сдал, не явился даже, когда такое творится на станции. Неужто так и не выбрался из своего кабинета? Не хватало еще, чтобы сбрендил, как Штопор в каталажке… А чего, собственно, удивляться? Люди вблизи Мертвого Перегона давно живут на грани нервного срыва, при непрерывном психическом давлении, поэтому чуть что – сразу слетают с катушек.
– Так, а ну тихо! Расчирикались тут, как воробьи! – высокий нервный окрик Косаря перебил общий гомон. Он хоть и пыжился копировать властную манеру пахана, но ни силы характера, ни мощных голосовых связок, ни практики ему явно не хватало. Да и комплекция подкачала – из Учителя можно было скроить двоих таких, как он. – С чего все началось? Как они проникли? Решетку, что ли, взломали?
– Да какой взломали, Белый открыл, мурло несчастное! – Пистон остервенело сплюнул.
– Белый вроде на голову никогда не жаловался, не мог он такого сделать! – недоверчиво покачал головой какой-то носатый браток с глубокой кровоточащей царапиной, тянувшейся от середины лба до переносицы. Памятка от особо шустрого морлока, наверняка сейчас валявшегося среди прочих трупов.
– Говорю тебе – открыл! – Пистон с неприкрытой злостью уставился на говорившего. – Мужики мешки таскали, чтобы завалить решетку, а этот дебилоид прямо на моих глазах подошел и засов отодвинул.
– Чего зря на Белого наговариваешь. Пусть сам подтвердит!
– Ты че, совсем баран? Первый же морлок ему башку и оторвал, а потом понеслось. Не все успели ноги унести, волна мощная пошла. По-твоему, морлоки пришли тебе ручку пожать и выразить заверения в нерушимой дружбе до самой смерти?
– До самой смерти – это да, это ты хорошо сказанул… Да только не он это сделал, – встрял Баклан. – Чертовщина началась еще перед вторжением. Я с Мокрым в палатке находился, его Бухалыч перевязывал – так лекарь вдруг захрипел и упал замертво. Напугал меня, сука, так, что чуть не обоссался. И не только с ним такое приключилось, вопли начались еще до появления первого морлока. Думаю, это все паскудный Мертвый Перегон. Он на нас так влияет.
– И Оглобля помер, – приглушенно поделился еще кто-то, притулившись за соседним пилоном: Фёдор не видел лица, только руки с автоматом. – Еще до того, как Фикса с отрядом ушел. А старик крепкий был, поздоровее меня. Как сидел за столом, чай дул, так и окоченел. Думаю, сердце остановилось.
– Так старик же, они всегда мрут неожиданно, – с глубокомысленным видом заявил Носатый.
– Старик, говоришь? – на Носатого презрительно глянул сидящий на корточках плечистый мужик с бритым угловатым черепом. – А как тогда с девкой быть?
– Какой еще девкой?
– Ты про Катьку разве не слышал? Лежу я значит, мля, на ней, культурно отдыхаю – это еще до того случилось, как тот хрен вербовкой занялся…
– Это ты про Грешника? – уточнил Баклан.
– Ага. Так вот, залез на живую… а слезал уже с мертвой. Не дышала, – бритоголовый быстро перекрестился. – Чуть заикой не остался. Девке едва двадцать стукнуло, так что на возраст не спишешь. А я себя теперь некрофилом чувствую.
– А Хомут в лазарете с собой покончил, – ломким голосом несмело добавил Кирпич, утирая тыльной стороной ладони сопливый нос. – Я зашел – а он себе скальпель в шею воткнул.
– Это еще разобраться надо, кто воткнул: он себе или ему кто помог…
– Так он же рукой за скальпель держался. Сам.
– Чертовщина, значит, – хрипло подытожил Косарь, заметно занервничав после всех этих перечислений несчастий. – Что ж, как только заблокируем решетку, разберемся и с этой чертовщиной. Все, хватит языками чесать, пока твари снова смелости не набрались, надо…
– А может, того… вон сколько их положили… десятка три. Может, не сунутся больше? – боязливо перебил его Носатый. Перспектива закрывать решетку его совершенно не вдохновила, как и многих других бойцов.
– А наших тут сколько лежит, не считал?! – рявкнул на него Косарь.
– Да столько же, если не больше, – Каравай, закончив возиться с оружием, выпрямился и обвел опустевшую станцию мрачным взглядом. – Если снова попрут, держать будет некому. Смелый у вас тут народ. Сплоченный. На защиту станции, как погляжу, все от мала до велика готовы грудью встать. Минутку… Ошибочка вышла. И куда ж они все подевались-то, а?
Со всех сторон раздалось недовольное ворчание. Язвительное замечание сталкера мало кому понравилось. Немудрено, что задело за живое – ведь эти-то люди остались, пока остальные разбегались, как крысы. Но большинство смылось вместе с оружием, наплевав на приютившую их станцию.
– Хочешь сказать, в Ганзе все сплошь герои? – ответил за всех Косарь, сверля ганзейца злым взглядом. – Может, ты и пойдешь решетку закрывать?
– Да почему бы и не сходить? – Каравай пожал плечами с таким видом, словно собрался отправиться пить чай, а не на смертельно опасную разведку. – Ты как, Соленый? Составишь компанию?
Соленый деловито кивнул, молча вставая рядом.
– И я пойду! – Кирпич вскочил, просительно глядя на Косаря.
Несколько братков презрительно рассмеялись, а Пистон без обиняков выразил общее мнение, выходя из-за пилона на середину прохода:
– Без тебя обойдемся, салага. Сам пойду. А вы уж тут постарайтесь прикрыть, если что.
Кирпич обидчиво насупился, но спорить не стал. Фёдор мысленно посочувствовал пацану. Зря насмехаются, лазарет он защищал храбро…
– Никаких гранат, – напомнил Косарь. – Не хватало еще стены повредить, тогда твари решетку вырвут. Да и вас самих осколки почикают – тесновато там, а укрыться негде.
«Вот продуманные хитрованы», – вдруг сообразил Фёдор, наблюдая из-за пилона, как двое ганзейцев под предводительством Пистона двинулись по лестнице, огибая распластанные в живописных позах, истерзанные пулями трупы нескольких морлоков и натекшие на ступеньки из-под них лужи крови. Вполне возможно, что никаким героизмом тут и не пахло, и сталкерами руководил трезвый расчет. После отважного поступка на глазах у кучи свидетелей отправить их в каталажку будет значительно сложнее. Косарь хоть пока и не спросил, как они тут оказались, – все-таки сейчас каждый боец на счету, но нет-нет да и посматривал в их сторону тяжелым подозрительным взглядом. А значит, когда ситуация станет поспокойнее, то расспросов не избежать. Может, и ему так поступить? Точно, стоит попытаться. Из-за нерешительности иногда теряешь больше, чем из-за неверного решения.
Фёдор снова глянул на ближайшего морлока, валявшегося поперек ступенек серой башкой вниз и, казалось, тянувшего лапы с громадными когтищами в сторону людей даже после смерти. Сглотнул, сдерживая подступающую тошноту. Но, пересилив себя, резко поднялся и молча затрусил за добровольцами. Останавливать его никто не стал, хотя и проводили удивленными взглядами.
Преодолеть ступеньки – это полдела.
Когда подъем закончился, и взгляду открылся прямой двадцатиметровый участок, Фёдор мысленно чертыхнулся. Основная волна прокатилась вниз, на станцию, а те, кто оказался в ту злополучную минуту здесь, так и остались возле решетки – эффект неожиданности сработал против людей. Фёдор насчитал четыре растерзанных трупа братков – против всего парочки морлоков, и у него сразу засосало под ложечкой.
– Фёдор, Соленый, прикрываете здесь, – шепнул Каравай, как только переступили последнюю ступеньку.
Кротов с облегчением остановился. Убедившись, что приказ ясен, Каравай с оружием наизготовку двинулся вместе с Пистоном вперед. Даже смотреть в сторону отсечки, и то было жутко – на зияющие тьмой дверные проемы в обеих преградах. Так и казалось, что сейчас какая-нибудь тварь выскочит из них и набросится на людей. У страха, конечно, глаза велики, но Фёдору почудилось, что у одного из морлоков, валявшегося среди трупов, дрогнули когти на откинутой лапе. Вот именно, что почудилось, иначе бы сталкеры давно отреагировали. Ух и здоровенная тварь, не лапы, а грабли…
Как ее еще завалили-то в самом начале, тут же некому было сражаться…
Разведчики были уже в десяти шагах от отсечки, когда изображавший дохлятину морлок вдруг вскочил и кинулся на людей. Тварь оказалась настолько быстрой, что расстояние не спасло – монстр перемахнул его двумя стремительными прыжками. Когти высекли искры, ударившись о мрамор и подбросив в воздух поджарое тело. Сдавленно вскрикнул Каравай, отлетая к стене от свирепого толчка в грудь. Пистону повезло меньше – взмах когтистой лапы раскроил ему лицо. Разбрызгивая кровь, следопыт, словно сломанная кукла, перевернулся через голову.
Не обращая внимая на поверженных противников, монстр метнулся к лестнице.
Соленый не подкачал – упал на колено, прижал приклад автомата к плечу и врезал навстречу несущейся во весь опор твари очередью. Из-за волнения немного не угадал с прицелом: несколько пуль, нащупывая стремительно смещавшуюся цель, выбили мраморные осколки перед распахнутой в свирепом оскале пастью. Но остаток очереди прошил грудь и череп, вырвав ошметки плоти и крови. Морлок словно и не почувствовал повреждений. Спохватившись, Фёдор тоже нажал на спусковой крючок, но боек лишь обреченно щелкнул. Когда до челнока дошло, что, подбирая автомат, он так и не удосужился проверить магазин, волосы на голове встали дыбом, а секунды, отсчитывающие время до рокового столкновения, словно замедлились.
Говорят, в такие моменты перед глазами проходит вся жизнь. Так вот, это всего лишь красивое вранье. Ты просто охеренно, до полной невменяемости перепуган и тупо ждешь неизбежной смерти, застыв с бесполезным куском железа в руках. Фёдор видел, как посреди коридора за спиной твари бьется в предсмертных судорогах тело Пистона. Как ворочается рядом с ним все еще живой Каравай, с заметным усилием подтягивая к себе оружие, вылетевшее из рук при падении. Слышал грохот автомата Соленого, продолжавшего стрелять с хладнокровием обреченного. И ничем не мог помочь, ни себе, ни товарищу. Ничего не успевал сделать.
Морлок взвился в воздух, преодолевая последние несколько метров в мощном прыжке. Устрашающие когти на лету вытянулись к Соленому, готовясь порвать парня на куски, усеянная острыми клыками пасть раскрылась, целясь в горло.
Череп морлока вдруг взорвался кровавой кашей.
Соленый продемонстрировал завидную реакцию: мгновенно рухнул на пол. Морлок, уже не управляя своим телом, пролетел над человеком и ухнул вниз, шумно покатившись по лестнице. У подножия раздались полные ярости и страха вопли братков, грянули выстрелы, нашпиговывая уже мертвую тварь свинцом.
– Вы хоть бы двери закрывали, что ли. Такой бардак развели, что смотреть тошно.
Первые же звуки знакомого до боли голоса заставили Фёдора оторвать взгляд от сдохшей посреди лестницы твари и обернуться с такой прытью, словно его в зад ужалила оса. Каравай сидел возле стены, подтянув «Рысь» на колени, но так и не успев воспользоваться оружием, и тоже ошалело смотрел в сторону отсечки.
А там, возле решетки, запирая засовом уже притворенную дверцу, деловито возился Димка Сотников. За спиной искателя торчал «Бизон», а снайперка, из которой он поразил монстра, стояла прислоненной к решетке. Закончив возню с засовом, Димка подхватил снайперку и зашагал прочь от отсечки. Каравай поспешно вскочил ему навстречу, охнул, схватился за грудь и едва не сполз обратно на пол. Искатель мигом оказался рядом, подхватил товарища под руку, помог выпрямиться. Озабоченно спросил:
– Тебя как, сильно зацепило?
– Все ребра пересчитал, если бы не броник… – Каравай недоверчиво уставился на искателя – словно на привидение. А затем восхищенно выдал, шевеля густыми усами: – Я же говорил, что ты везунчик, каких не бывало! А ведь нас с Соленым уверяли, что ты сгинул… Вот сволочи, они ведь решетку собрались закладывать!
– Спокойно, Караваище, спокойно, – Димка слабо улыбнулся товарищу, кивнул стоявшему столбом Фёдору, тоже не верившему собственным глазам. «Как ему сказать, что Наташки нет?» – запульсировала в голове челнока отчаянная мысль. – И правильно решили заложить, нечего людям возле Мертвого Перегона делать. Хотя сдается мне, что скоро там нечисти поубавится. Затопило Северную.
Отстранившись от Каравая, он подошел к челноку:
– С Наташкой все в порядке, Федь, не переживай. Да не дергайся ты, не читаю я мысли, я же тебе говорил.
– Как же, помню. На морде лица у меня написано… – Понимая, что выглядит сейчас совершенно по-дурацки, Фёдор через силу скомкал улыбку до ушей, стараясь унять бушевавшую в душе радость. – Как же ты выжил?!
– Расскажу – не поверишь, – Димка покачал головой. Выглядел он неважно – осунулся, правая скула в запекшейся крови из-за обширной ссадины, словно лицом по бетону проехался, под глазами темные круги – но главное, живой! Живой, чертяка! – Сам мало что понимаю. Но сейчас не это важно. Есть еще дельце, не требующее отлагательства. Тот тип из лазарета, которого мы опекали – он может быть опасен, его нужно обязательно найти. И чем быстрее, тем лучше для всех нас.
– Я совершенно точно знаю, где он, Димон. Но тебе об этом придется поговорить с Учителем.

Разбитая дверь кабинета висела верхней половинкой на одной петле, а на пороге, в темной луже крови, валялся труп мелкого морлока. Фёдор, увидев эту картину, чуть не застонал от досады – похоже, что этот кошмар никогда не кончится, и по станции по-прежнему шастают бесчисленные орды мутантов.
– Стоять! – срывающимся голосом скомандовал Косарь, делая знак своим людям, которых прихватил с собой для сопровождения залетных гостей – Сотникова, двух ганзейцев и челнока. – Мы не знаем, сколько их там…
– Опасности уже нет, – тихий, но отчетливый девичий голос заставил всех обернуться.
Наташка. С суровым и бледным, как у гипсовой статуи, лицом, пальцы крепко сжимают пистолет. Прямо амазонка, мать ее… И выглядит вдвое старше своего возраста – как человек, которому многое пришлось перенести, многое вытерпеть и преодолеть. Фёдор порывисто шагнул к девушке, притянул к себе, крепко обнял.
– Где же ты все это время была, партизанка ты этакая, а?!
– Тебе туда точно лучше не попадать, Федь, – Наташка мягко высвободилась из рук Фёдора, и ему ничего не оставалось, как последовать за ней вместе с остальными в кабинет хозяина Новокузнецкой.
Густой запах спирта и крови шибанул в нос, как только Фёдор переступил порог вслед за Димкой.
При одном лишь взгляде на царивший в помещении разгром становилось понятно, почему Учитель так и не объявился среди бойцов. Перевернутые стол и стулья, раскиданные тарелки с остатками закуски, расплющенное сердце вичухи – серым комком среди осколков от разлетевшейся при падении банки. Нетерпеливо потеснив челнока, в комнату протолкался Косарь и изумленно присвистнул: Учитель лежал возле перевернутого кресла, в окружении трех трупов морлоков. Причем первых двух он успел пристрелить из дробовика, а третьему, схватившемуся с ним в рукопашную, сломал шею – могучие руки старика до сих пор стискивали твари глотку.
– Отбегался наш Авторитет, – с сокрушенным видом обронил Косарь. Плечи братка поникли, руки, сжимавшие оружие, опустились.
Искатель, ловко переступая разбросанную утварь, подошел к Учителю, наклонился проверить пульс, но тут пахан сам открыл глаза и увидел склонившегося над ним Сотникова. Все его тело мгновенно напряглось, в глазах сверкнула жгучая ненависть.
– Ты!.. – Учитель сдавленно закашлялся, губы окрасились кровью. – Ты его догонишь… Тебя сама смерть не берет… Ты с ним справишься…
– О ком ты, Данила Иванович?
– О Грешнике… Убей эту тварь и верни моих людей!

Глава 14
Поверхность

С затянутых мрачными тучами небес сплошной белой завесой падал снег.
Зимой, когда земля укутана белым саваном, нет настоящей тьмы даже самой ненастной ночью, но сейчас, хотя время едва приблизилось к вечеру, из-за снегопада видно было не дальше десятка-другого шагов.
Наташка следовала сразу за Димкой, отставая лишь на шаг. Он и Соленый шли впереди, Каравай, Фёдор, Кирпич и Косарь – за ней. Под ногами поскрипывал снег, но ступать несложно – тропу, протоптанную по бывшему Садовническому проезду отрядом Грешника, еще не занесло. Часть пути прошли по ней, потом свернули на поперечную улицу, и здесь уже пришлось топать по целине, проваливаясь в рыхлый снег выше щиколотки. Впрочем, недолго: заначка новокузнецких сталкеров располагалась примерно в квартале от наземного вестибюля метро, в гаражной пристройке возле небольшого двухэтажного здания из красного кирпича.
Широкую гаражную дверь сразу открыть не удалось – несмотря на смазку, механизм все-таки прихватило морозцем. Проблемой занялись Косарь с Кирпичом, остальные прикрывали, настороженно поглядывая по сторонам.
Наташка ждала относительно спокойно. Крупные ленивые снежинки мягко падали на голову и плечи, скользили по выпуклому пластику маски, оседали на руках и оружии. Едва заметный парок от дыхания вился над выпускными клапанами. Свежий воздух, проникавший сквозь фильтры, с непривычки пьянил. Настороженность спутников она хорошо понимала, но сама опасности не чувствовала. Близлежащие улицы были именно такими, какими и казались, – пустынными и безжизненными. Один из редких моментов, когда можно действительно наслаждаться жизнью.
Ее прошлый выход на поверхность состоялся осенью, когда первые холода уже покусывали землю, но снег еще не выпал, и мир выглядел тогда совсем по-другому. Более серым, пустынным, заброшенным. Неприглядным. Теперь же снежное покрывало укутало под собой все рытвины и мусор на дорогах, присыпало продавленные крыши зданий, накрыло разбросанные где попало древние остовы машин. Белизна освежила краски, прикрыла раны, нанесенные древней войной, словно дезинфицирующая марлевая повязка. И дневной свет после искусственного освещения туннелей уже не причинял глазам боль, как в первый раз, – зрение теперь подстраивалось гораздо быстрее. Наташка понимала, что просто стала другой, теперь она больше соответствовала этому миру. И сейчас она стояла здесь, возле гаража, с таким чувством, словно вернулась почти что домой. Она и не подозревала, что за два месяца туннельной тьмы так соскучилась по поверхности, по небу, по настоящему свету.
А как полегчало на душе, когда выбрались со злополучной Новокузнецкой! Снаружи морозило градусов под десять, но именно здесь прекратил наконец изнурять нервный озноб – темные щупальца Мертвого Перегона до поверхности уже не дотягивались. Даже бойня на оставшейся под землей станции, унесшая жизни по меньшей мере двух десятков людей, отсюда казалась далекой, ненастоящей. А может, она просто устала переживать… за чужих. Может, и жестковато звучит, но на всех соломки не подстелешь. Тот же Пистон – опытный же был следопыт, а так глупо подставился. Все эти прятки с отводом внимания сильно искажают восприятие, а они торопились… Морлок не почуял их, а они не заметили живого морлока. Да что теперь об этом…
Димка стоял в двух шагах, по укоренившейся привычке настороженно шарил взглядом по окрестностям, выслеживая непрошеную живность, хотя знал не хуже нее, что рядом, кроме них, никого нет – кроме, разве что, совсем уж мелкого безобидного зверья, скрывавшегося от холода и хищников в норах. Внешне он казался спокойным, но девушка хорошо чувствовала его внутреннее смятение. Злость и досаду. И ей очень хотелось шагнуть к парню, взять под руку, прижаться к его плечу, почувствовать успокаивающее тепло его тела… Но она хорошо понимала, что мешать сейчас нельзя. Ситуация на поверхности может измениться в любую секунду, сейчас не место и не время лишним чувствам.
Лишним чувствам… Как же ей это осточертело! Любить урывками, с оглядкой на обстоятельства…
Взгляд девушки скользнул по остальным спутникам – темные человеческие силуэты возле гаража, размываемые порывами насыщенного снегом ветра. Пока Кирпич под чутким матерным руководством Косаря старался расшевелить монтировкой примерзшие дверные стыки, Фёдор обеспокоенно вертел головой, определенно чувствуя себя на поверхности крайне неуютно. И постоянно дергался от любого подозрительного звука, чуть что хватаясь за свою любимую «Рысь». Но он хотя бы здоров, а вот состояние Каравая Наташке не нравилось: удар морлока не прошел даром. Сталкер вызвался проводить друзей до заначки, но сейчас заметно сдал и стоял, обессиленно прислонившись к стене возле гаража. Хороший и мужественный человек, этот Каравай, годившийся ей в отцы… И Наташа не без сожаления подумала, что не сможет ему помочь. Она едва-едва восстановила собственные силы и не собиралась их снова распылять, оставлять себя без защиты в минуту опасности. Тут уж без сантиментов.
Интересно… Если даже Димка сейчас кажется ей незнакомцем в темных очках-полумаске и респираторе, то как в его глазах выглядит она? Мешковатый теплый комбинезон с капюшоном, поверх «химза» с жилетом разгрузки, отягощенным запасными магазинами и парочкой гранат. На ногах тяжелые зимние ботинки, шею и плечи оттягивает ремень видавшего виды АКСУ. На бедре кобура с «Бердышом», да еще и панорамная маска на лице – от девичьего облика почти ничего не осталось. От нее прежней – лишь медицинская сумка, лямка перекинута через плечо. Ничего не поделаешь. Если не хочешь чувствовать себя обузой – будь как все. У всех остальных на лицах, кстати, тоже панорамки – новокузнецкий пахан хоть и притырил их на своем складе десятками, если не сотнями, выдавать своим следопытам не торопился, экономил. А Косарь экономить не стал, раздал и маски, и фильтры к ним, и снаряжение отдал, кому не хватало.
Но главное – Димка рядом.
Если бы не ее причудливо трансформировавшиеся в момент крайней опасности способности, то возможно, Димки уже не было бы в живых. При одной мысли об этом сердце начинало ныть. А еще она поняла: когда они рядом, ей проще контролировать его состояние. Помогать. Успокаивать. Поддерживать силы. Она, конечно, не Анюта, та одним лишь своим присутствием умела примирять врагов, но и у нее кое-что имеется. Если начистоту, она ведь заметила это еще в госпитале на Таганской, просто раньше не пыталась осмыслить причины и следствия, других забот хватало. Но теперь, после путешествия по жутковатой Северной, где каждый шаг Димки был и ее мысленным шагом тоже, осознала свои возможности более полно. Когда она и Димка вместе, они как одно целое, как плюс и минус одной батарейки – и усталость позорно бежит прочь, они подпитывают друг друга одной лишь близостью. А вот когда он далеко, Наташки хватало лишь на то, чтобы поддерживать его силы, не заботясь о себе – лишь бы вернулся к ней целым и невредимым. Вспомнилась реакция ночного сторожа в госпитале Таганской – наверное, в такие периоды она и сама забирала энергию у окружающих, и люди ее инстинктивно сторонились, чувствуя, что помощи от нее лучше не ждать…
Вывод из всех этих размышлений напрашивался простой – им лучше всегда оставаться вместе.
Новокузнецкие наконец справились с дверью.
Разглядев с порога внутри характерные очертания техники, укрытой брезентовым чехлом, Фёдор торопливо стянул панорамку, поправил на переносице сбившиеся очки и изумленно присвистнул:
– Вот же блин-оладушек! До последнего не верил, что у вас тут такая цаца припрятана!
Он же первым и двинулся внутрь.
Вскоре большая часть группы сгрудилась внутри гаража вокруг машины, по примеру бауманца освободив лица от масок – фон стоял нормальный, а резина и пластик здорово затрудняли общение. Каравай общему примеру не последовал – тяжело доковыляв до скамейки возле внутренней стены, он с едва слышным стоном присел, стараясь не привлекать к себе внимания.
Измененные остались снаружи – надо же кому-то охранять подступы.
– «Хонда», ёханый же ты бабай! – как только квадроцикл расчехлили, стянув с него несколько многослойных попон из брезента и войлока, Фёдор снова присвистнул, закинул ружье за спину, в компанию к уже торчавшему там «калашу», и присел возле машинки, разглядывая ее с жадным любопытством. – Стильная штука. Как вы так умудрились ее сохранить – вид, словно только из магазина… Да еще на гусеничных подвесках. Ну да, куда ж по снегу без них… Всегда мечтал на такой дурынде погонять, да не успел. Когда все медным тазом накрылось, мне ж еще пятнадцать было. Однако, шикарно живете.
– Куда ж в наши дни без контрабанды, – польщенно усмехнулся Косарь, ласково погладив бензобак затянутой в теплую перчатку ладонью. – Не все, что нам нужно, можно достать через Ганзу или красных. Летом, конечно, сложнее, от живности вся округа кишит, а зимой – милое дело, по норкам сидят, в дырки сопят. И квадрик тут – милое дело. Пистон обычно такими рейсами занимался, хорошо все пути по поверхности знал, до любой станции мог добраться без проблем. Он да Оспа… Пусть земля будет им обоим пухом.
– Неужто так и стоит здесь без охраны? И никто не трогает?
– У сталкеров свои законы, Федь, – снисходительно пояснил Косарь. – И довольно строгие. А после случая этим летом, когда один тип с Тульской увел чужой БТР и раздолбал его, гоняя по городу, законы ужесточились еще больше. Теперь, если вина будет доказана, то оштрафован будет не только вор, но и станция, к какой приписан.
– Ну, это еще доказать надо, – недоверчиво хмыкнул Фёдор.
– А ты полагаешь, того вора не нашли? К твоему сведению, о нем больше никто никогда не слышал. Вот и делай выводы… Так, вас тут и троих больше чем надо, десять минут на сборы, ясно? Кирпич! Не слышу ответа!
– Да ясно, дядь Косарь! – Паренек уже заливал в бак топливо из канистры, которую доставили со станции, и от усердия высунул язык – не пролить бы ни капли, поэтому ответил не сразу.
– То-то же, смотри мне! Плюс с минусом не перепутай, оболтус, когда аккумулятор будешь ставить. Как вернусь, чтобы все было готово к выезду, а мне побазарить надо…
Косарь снова выбрался из гаража, странно покосился на Наташку, затем подхватил Димку под локоть и увел его за угол, поглубже в снежную круговерть, для приватного разговора. Наташка усмехнулась. Правильно опасается. Но предосторожности напрасные. Ей незачем подходить, чтобы хорошенько все расслышать. Ее чуткий слух отлично справится с такой простой задачкой и на куда большем расстоянии. А выстрелить, если этот тип задумает что-то недоброе, она и на голос сумеет. На этот раз она колебаться, как тогда, в лазарете, не станет. Минута слабости и нерешительности обернулась бедой. Одного сурового урока ей вполне достаточно.
– Послушай, Стажер… Извини – Дмитрий. Ты искатель… Ты выжил там, где больше никто не смог бы выжить – возле Мертвого Перегона, и я даже спрашивать не хочу, как у тебя это получилось. Плевать. Главное, что у тебя есть все шансы догнать Грешника. Догонишь? Сможешь? Скажи мне. Уделаешь эту падлу? Уверен? Я должен это знать. Учитель с меня первым делом за квадрик спросит, без его разрешения отдаю…
Нервничает Косарь, эк его колбасит. Но по-человечески понять можно. Хотя, конечно, скользкий тип. Спиной к нему лучше не поворачиваться, особенно – в темном туннеле.
А Димка молчал, не торопился с ответом.
Еще в кабинете на Новокузнецкой Косарь вкратце рассказал обо всем, что произошло в их отсутствие. Грешник предложил план для захвата бункера Затворников, по его клятвенным заверениям, набитого доверху разнообразным и ценным снаряжением, припасами, оружием – всем тем, что могло помочь для жизни и обороны Новокузнецкой. Даже дикие караванщики это косвенно подтвердили. Складов они своими глазами не видели, но признались, что отоваривались у Затворников регулярно. Да и новокузнецкие немало слышали об этом бункере, а также о небольшой, но кровопролитной войне, в которой его пытались захватить люди с Печатников, вот только ничего у них не вышло. А бойцов потеряли, и немало. Видимо, именно поэтому «предложение, от которого не сможешь отказаться», не очень-то убедило Учителя. Он не собирался посылать людей черт знает куда в попытках сомнительной наживы, когда на родимой станции и так черт знает что творится.
И тогда Грешник что-то сделал с ними со всеми, заставил повиноваться безропотно. Психологическое давление? Определенно. Измененные способны на многое.
Димка, кстати, новокузнецких тоже сумел «порадовать» – тем, что Северная и в самом деле затоплена. О том, что именно ему там почудилось, он разумно распространяться не стал. Да это и неважно, ведь когда он выбрался из той реальности, причудливо и зловеще искажавшей все, чего касалось ее мертвенное дыхание, на обуви и одежде остались следы обыкновенной воды с грязью, а не крови. Незачем было нервировать и без того многое перенесших людей новыми страшилками. Хотелось надеяться, что там, где не справились люди, наведет порядок слепая стихия, и вода вымоет всю эту нечисть. Неудивительно, что морлоки поперли с такой силой – когда тебя затапливает, и не так всполошишься.
Но подкосила Учителя, конечно, не эта новость. Даже самый распоследний баклажан знает, что выходить на поверхность в дневное время крайне неосмотрительно. Когда схлынуло наваждение после ухода Грешника, и Учитель осознал, что подчинился этому человеку, отдав своих людей почти на верную смерть… Вспышка необузданного гнева лишила смертельно раненого старика последних сил, и потеря сознания была для него лишь благом, а текущие вопросы пришлось решать уже с Косарем.
– Фора у них небольшая, чуть больше часа, – продолжал бубнить Косарь. – Должны догнать. Снежный покров невелик, главное, в сугробы не суйтесь, можно и на камни напороться, или на железо, в городе-то его полно. А по реке пойдете – там вообще красота, ровная дорога, лед крепкий, снегу сантиметров тридцать. Кирпич знает, где в русло съехать, парапет в нескольких местах давно обвалился, есть подходящие спуски… По-хорошему, вам бы сейчас на дрезину и до Автозаводской, чтобы там и перехватить, вряд ли они успели уйти дальше… Но эти задержки с переходами между ветками, да и проблемы с Ганзой могут возникнуть… Лучше уж по следу.
– Что вы искали на Северной на самом деле, Косарь?
– Что? Черт… Какого… А с чего ты взял, что мы там что-то искали? – Косарь опешил от вопроса, которого явно не ожидал.
– Колись уже, дело все равно сорвалось, – нарочито-равнодушным тоном посоветовал Димка. – Кроме того, ты мой должник, как и все на Новокузнецкой.
Ну еще бы. Наташка натянуто улыбнулась. Лучше уж пусть они считают себя нашими должниками, а не наоборот. Людям ведь плевать, насколько благие были намерения, когда они устроили этот «коктейль Сотникова» в венах Грешника, вдохнув в него новую жизнь. Результат-то налицо – смерть многих людей из-за ослабления защиты станции, и возможно, гибель тех, кто ушел с этим жутким типом…
После такого нельзя не задуматься, стоит ли в следующий раз спасать первого попавшегося незнакомца лишь потому, что в его крови бродит ЦД. И не следует его узнать сперва получше? Но он бы умер, не приходя в сознание, как тут узнаешь? И что же получается? Что кровь людей, которую теперь прольет этот тип, будет и на их руках? Даже думать об этом горько и невыносимо. Надо было Димке ее послушать. Она же чувствовала, что с ним что-то не так. Но запоздалыми укорами сейчас делу не поможешь. Тем более что она и сама могла поправить ситуацию, еще в лазарете… Не успела. Не смогла… Не хватило времени. И самое главное – духу. После того памятного боя с бойцами Панкратова она надеялась, что ей больше не придется стрелять в людей. Спасать жизни – это ей больше по сердцу. Но люди предполагают, а жизнь оборачивается иначе.
Наташка тяжело вздохнула.
Нет, не справедливо всю вину перекладывать лишь на них двоих. Слишком уж говорящая кличка у этого человека. Грешник… такое прозвище, как у него, дают не за красивые глаза. И его поведение очень ярко показало, что он из породы волков, а не беззащитных овечек. Он уже был таким до изменения… с темной душой. Они лишь дали ему силу, которой ему давать не стоило. Но кто не ошибается в этой жизни? Лишь тот, кто ничего не делает. А ситуация на тот момент сложилась непростая.
Было и еще кое-что поразительное, о чем она не могла не думать. Пока она старалась помочь Димке выжить в мирке Потерянных Душ, на станции прошло несколько часов. Они словно выпали из реальности. В том мире время текло иначе. Лишь поэтому на Новокузнецкой произошло столько событий. И именно поэтому нужно уйти как можно быстрее, ведь о том, как Димка выживал столько времени на Северной, рано или поздно задумаются. Люди всегда ищут крайних, и история с зомби, придуманная злополучным Штопором, который окончательно свихнулся от страха и застрелился в каталажке, может снова всплыть на свет, обрасти слухами и подробностями и погубить их обоих…
Бегство и погоня одновременно.
Как ни крути, они причастны к созданию этой проблемы, и им ее решать.
С двумя десятками стволов не отправляются делать новогодние подарки. Хотелось верить, что они успеют догнать Грешника раньше, чем тот доберется до места назначения, и сумеют предотвратить беду. Но кто знает, как карты лягут на самом деле…
– Оружие, – наконец нехотя признался Косарь. – Старая заначка. Слух прошел… уж не знаю откуда, но пошли шепотки, что на Северной, после окончательного ухода людей, один из складов так и остался не оприходованным. То ли не успели, то ли рассчитывали забрать позже…
– Вот же вы хитрожопые мудаки! – в сердцах вырвалось у Димки. – Из-за какого-то паршивого оружия я там чуть не остался.
Наташка презрительно сощурилась. А она-то чуть было Косаря в приличные люди не записала, ведь, вроде как, помог. А у него везде лишь шкурные интересы. И вся его помощь – шкурная.
– Злостью делу не поможешь, Стажер, – угрюмо обронил Косарь, отводя взгляд. – Что теперь говорить о промашках… Лучше бы мы на Северную вообще не совались, растревожили осиное гнездо. Теперь еще хуже стало – ни оружия, ни людей, ни порядка… Все порушилось, как дальше жить будем – не знаю. На дело вон и то вместо опытных мужиков приходится салагу посылать… Потому что некого больше. Сам видел, что на станции творится. Те, кто хоть чего-то стоит, все сплошь с ранениями.
– А у самого кишка тонка?
– Ты меня на дешевые понты не бери, Стажер! – теперь Косарь тоже разозлился, заговорил повышенным тоном. – Я хоть и не совсем баклажан, как некоторые, но по поверхности не ходок, и с квадриками обращаться не умею. От Кирпича толку будет больше, чем от меня, уж поверь. Его Оспа натаскивал, с техникой он хорошо знаком, несколько ходок делал. Не будь Мокрый и Баклан ранены, их бы послал, ну а раз нет, то и пацан вполне сгодится. Должен же кто-то технику вернуть, когда все закончится. У нас тут квадрики на каждом углу не валяются. Еще не раз и не два понадобится. Но главное, конечно, не это. Если что не заладится, черт с ним, с квадром. Мы с тобой на станции уже обсуждали, сам все понимаешь. Главное – надо вернуть Фиксу. У меня хоть и не семь пядей во лбу, но понимаю, что не потяну эту станцию в одиночку. А Фикса сможет, он после Учителя самый толковый из нас, а я ему помогу. Ничего, оклемается наш старик, и снова впряжется. – Чувствовалось, что Косарю очень хотелось верить в то, что он говорит. – Кому же еще…
Наташка покачала головой. Преданность Косаря Учителю в определенной степени трогала. И его озабоченность была понятна. Но простых вещей не понимает дядечка, хоть и дожил до седин. Столько лет рядом – и не понимает. Все еще верит, что Учитель рожден для такой власти, и все эти годы, пока заботился о людях, нередко принимая крайние меры, испытывал кайф от бесконечных проблем. Не раны его доконали, он просто устал. Смерть для него – долгожданное избавление. А Косарь все еще на что-то надеется. Боится, что без Учителя станция весьма быстро превратится в неуправляемый сброд… Впрочем, это его проблемы.
– Ладно, Косарь, я тебя понял, – ответил наконец Димка. – Верну я тебе Фиксу…
Зарокотав под одобрительные возгласы «механиков», из гаража лихо выкатился квадроцикл, взвихрив гусеницами снег и волоча за собой кустарно сваренный металлический кузовок на двух длинных полозьях, с брезентовым верхом – получилось что-то типа мини-кунга. Наташка живо посторонилась, уступая дорогу. Рулил Кирпич, горделиво поглядывая сквозь стекло маски почему-то именно на девушку. Типа, вот он какой орел, еще и не такое умеет. Забавный пацан. И что он в ней нашел? Всю дорогу Наташа чувствовала спиной его по-щенячьи восторженный взгляд. Наверное, на Новокузнецкой просто нет нормальных девчонок. С их-то жизненным укладом… Вспомнить хотя бы палатки с «девочками» для удовольствий. Как вообще такое низменное занятие можно считать работой?! Она этого искренне не понимала. Торговать телом… При одной мысли об этом становилось гадко на душе. Тело и душа неразделимы, это твое, сокровенное. И только тот, кто любит, кто любим, имеет право касаться тебя…
Взмахом руки Косарь заставил Кирпича остановить квадрик. Затем ухватил паренька за плечо и, приблизив его голову к своей, тихо забубнил на ухо последние наставления, полагая, что его никто не услышит:
– Дорогу выбирай как следует, сильно не гони, за технику головой отвечаешь. Угробишь квадрик – домой не возвращайся. Понял?
– Да понял я, дядь Косарь, понял…
– Не боись, Косарь, присмотрим мы за твоей ненаглядной «Хондой», – Фёдор попытался было с хозяйским видом забраться на сиденье позади Кирпича, но не тут-то было – Соленый бесцеремонно стащил его обратно.
– Ты куда лезешь, Федь? – нарочито ласково осведомился Соленый. – Тебе там медом намазано? Или местную обстановку лучше любого сталкера знаешь? Ты хоть клыкана от дегустатора отличишь? Сможешь понять, в кого стрелять, от кого бежать, а на кого внимания не обращать?
– От Соленого, как от наблюдателя, пользы будет побольше, Федь, – добавил Димка. – Так что не обессудь. И одет он потеплее, чем ты, – с морозом и ветром шутки плохи, а двигаться будем быстро.
– Ладно, ладно, уже понял, можете не продолжать, – Фёдор досадливо махнул рукой и отошел к кузовку. – Вот тебе и покатался с ветерком, блин.
– И, кстати говоря… Тебе еще не поздно передумать, Федь. Чего тебя с нами-то несет? Долг перед главой Бауманского Альянса ты уже выполнил, все, что смог, сделал.
– Но вас обратно я еще не вернул, Димон.
«И не вернешь», – подумала Наташка.
Честно говоря, девушку удивляло, как он вообще решился выбраться наружу после двадцатилетней отсидки в метро. Она ведь хорошо чувствовала его страх и нежелание пускаться в эту дикую авантюру. Но старый знакомый Фёдор Кротов почему-то все еще считал себя ответственным за судьбу детей Сотникова. Наивно и в то же время трогательно… Скорее, это он сейчас под защитой измененных, а не наоборот.
– А вообще, знаешь, устал я что-то бояться, – Фёдор смущенно улыбнулся. – Насиделся под землей. Вот веришь – насмотреться не могу. Даже эти развалины после вечной тьмы туннелей по-своему красивы… Я и не подозревал, как истосковался по поверхности.
Наташка хмыкнула. Прямо ее мысли озвучил.
– А как же Дарья? Если что с тобой случится…
– А ты не каркай, – сразу нахмурившись, оборвал Фёдор. – Да хватит уже, Димон, не отговоришь. Ты что, не рад моей компании, что ли? – И не дожидаясь новых увещеваний, с решительным видом первым полез в кузовок.
«Не рады будем, если ты погибнешь. Какой уж из тебя сталкер».
Наташка забралась вслед за Фёдором. Димка, стянув со спины рюкзак и снайперку, залез последним. Тесновато, но втроем кое-как поместились. Сидеть, конечно, жестковато – металл днища «конструкторы» ничем обшивать не стали для облегчения веса, квадрик все-таки не грузовик, много не потянет, зато брезентовый верх от ветра и снега защищал вполне сносно. Пока Косарь, скрипя железом, закрывал дверь гаража, Каравай тяжело доковылял до кузовка и встал рядом, молча глядя с какой-то тоской, как Димка с Наташкой устраиваются внутри вдвоем на рюкзаке – хоть и почти пустой, но все же лучше, чем на голом железе.
– Говори уже, дядь Миш, – усмехнулся Димка, одной рукой обняв прижавшуюся к нему девушку, а другой придерживая на коленях оружие – на железо не положишь, от тряски быстро разметает. – Вижу же, что тебя что-то беспокоит.
– Видит он! – сердито проворчал Каравай. – Ты, когда с Павелецкой свалил, подумал о том, что нас подставляешь?
– Извини, дядь Миш, так было нужно.
– По-прежнему ничего не хочешь объяснить?
– Не могу. Это очень личное. Шрам сильно разозлился?
– Да откуда я знаю? – Каравай тихо рассмеялся, охнул, переменился в лице, осторожно коснулся груди – но что там можно прощупать сквозь такой слой одежды и защитного снаряжения. – Мы как обнаружили твой побег, так сразу за тобой и дунули. Рассудили, что чем раньше найдем тебя в целости и сохранности, тем меньше наши с Соленым задницы пострадают. Соленый и в правду цел, а вот я… Никак не рассчитывал в такую мясорубку угодить. Не пойму только, почему сейчас такая боль накатила? На станции было терпимо.
– У тебя в грудной кости трещина, дядь Миш, – пояснила Наташка. – Тебе лежать надо. И врачу бы хорошему показаться…
– Это на Новокузнецкой-то? – пожилой сталкер снова хотел рассмеяться, но скрипнул зубами и тяжело задышал. – Ладно, выдвигайтесь уже, нечего время терять. Ни пуха… А я пока постараюсь Шраму на глаза не попадаться, пока не вернетесь. Отлежусь…
– К черту, дядь Миш! Поехали, Кирпич.
Взрыкнув, квадроцикл тронул с места и неторопливо, приноравливаясь к тяжести ноши, покатил вперед по улице. Глядя на фигуры провожающих – Каравая и Косаря, быстро тающие в снежной круговерти, Наташа вдруг отчетливо осознала – в метро они действительно больше не вернутся.

* * *

Грешник выбрался на берег вслед за пятеркой бродяг – по обвалившемуся участку парапета.
Вонзил лыжные палки в снег, оглянулся.
Новокузнецкие растянулись по заснеженному полотну реки длинной цепочкой, конец которой терялся метрах в сорока, за занавесью из густо валивших с небес пушистых белых хлопьев. Этот чертов снегопад и кстати, и некстати. Зверье не любит такую погоду, но и пробивать лыжню в рыхлом снегу – задачка не из приятных.
Грешник единственный шел без маски. Любая защита, стеснявшая дыхание и движение, обрыдла до тошноты. Да и бродяги обещали провести по местам, где опасную дозу радиации не схватишь. К черту перестраховку, и так половину жизни – как подопытная крыса в лаборатории. Кроме того, поговорить, если что, можно без дурацких затруднений, не нужно напрягать голосовые связки, чтобы тебя расслышали. У остальных лица были скрыты панорамками. Добра у новокузнецких оказалось вполне достаточно для хорошего снаряжения группы, но ничего лишнего Грешник брать не разрешил – только оружие и боеприпасы. В дополнение к автоматам и карабинам группе досталось восемь одноразовых гранатометов «Муха», ровно столько содержалось в обнаруженном на складе ящике. На тот случай, если двери Убежища придется вскрывать шумно и быстро – инструмент в самый раз. Если, конечно, за столько лет это старье не выдохлось. Запаянную жестянку с Ф-1 тоже вскрыли и полностью разобрали – все двадцать штук «лимонок» разошлись по рукам. Прихватили и одну снайперку – СВУ, на складе Учителя такого добра было несколько штук, но толком обращаться с ними умел лишь Заика – один из трех следопытов, попавших в отряд вместе с остальным сбродом с Новокузнецкой. Другие два – Горелка и Точило, предпочитали автоматы.
Бродяги, остановившись на десяток шагов впереди Грешника, перед густыми зарослями из низкорослых деревьев и кустов, которые сплошным заснеженным валом тянулись вдоль берега, тоже наблюдали за медлительными новокузнецкими. За плечами каждого торчала труба гранатомета – потребовали в качестве аванса, пришлось согласиться. Остальные три «Мухи» тащили следопыты. Тут дело тонкое, доверять такое вооружение кому попало не стоило, не дай бог попадет в руки паникера – проблем не оберешься. А следопыты не только хорошо знали, с какого конца за трубу браться, но и в каких случаях стоит ее применять. Впрочем, Грешник не преминул подстраховаться и запретил использовать оружие без его прямого приказа.
– Первый, – негромко окликнул Грешник. – Есть тут подходящее место для короткого привала?
– Да, почти сразу за зарослями, – старшой бродяг ткнул большим пальцем за спину. – Как раз по ходу движения, по улице до поворота – там двухэтажный домишко на углу. Мы там уже останавливались. Безопасно.
– Веди туда этих гавриков, – распорядился Поляков. – Ждите меня.
Не обращая внимая на запыхавшихся бойцов, проходивших мимо и нырявших один за другим в проход в зарослях, Грешник остался поджидать Фиксу – тот топал в арьергарде и еще не показался из снегопада. Сам он ни малейшей усталости не чувствовал. Но эти люди – не он, так что придется позаботиться об их физическом состоянии до места назначения. Пушечное мясо понадобится все, сколько есть.
Поляков плохо ориентировался среди развалин мертвого города. Во-первых, одно дело, когда в мирное время двадцать лет назад колесил по улицам и проспектам в собственной тачке, поглядывая на экранчик навигатора, и совсем иное – когда сейчас прешь пехом, причем маршрутом, которым никогда не ходил. А во-вторых, рельеф давно уже изменился до полной неузнаваемости. Дома разрушены, улицы завалены хламом или заросли мутировавшей флорой так, что не продерешься, указатели и таблички поржавели, рассыпались трухой. Все районы, где когда-то жили сотни тысяч людей, теперь превратились в дикие пустоши развалин, населенных лишь зверьем. Сталкеры да дикие караванщики – вот и все, кто ориентировался здесь более-менее уверенно. Но ни один из следопытов Учителя толком не знал района, в котором придется действовать. Вот и выходило, что встретить бродяг на Новокузнецкой, где он едва не загнулся – большая удача. Прямо подарок судьбы. Собственно, если бы не след, тянущийся за ними еще от Убежища, он бы не дошел до Автозаводской. И уж тем более не нашел бы пути обратно. Может, вичуха, в лапах которой он побывал, и доставившая его туда, где он нашел помощь, это тоже знак? Эта мысль заставила губы скривиться в мрачной усмешке. Неплохо прокатился. Прямо доставка авиапочтой…
Грешника устроил маршрут, предложенный бродягами. Они же и вели отряд, отлично зная местность и ее особенности, где и какое зверье обитает. И умело обходили опасные зоны. Сушу предстояло пересечь частично по Третьему транспортному кольцу, затем по боковой эстакаде предстоял спуск по улице Трофимова до Кожуховского затона, дальше опять большой отрезок по льду – примерно до линии разрушенных шлюзов, километра два… Там путь был уже знаком. Поляков именно так и двигался, когда направлялся к Автозаводской. Бродяги также рассказали о стае клыканов, которым едва не попали на закуску в районе злополучной станции. Но теперь Автозаводская останется в стороне, заходить на нее нет нужды, и клыканы будут не опасны.
По снегу, прикрывшему лед толстым и вязким покрывалом, неторопливым маршем двигались целый час, пробивая дорогу кто лыжами, а кто и снегоступами. Та еще заморочка – снегоступы хотя условно и можно назвать укороченными лыжами, но манера ходьбы на них совсем другая. В них хорошо топать по сложно-пересеченной местности, особенно на склонах, но в скорости движения они значительно уступают настоящим лыжам. Ничего, пусть и не сразу, но приноровились, выработали общую скорость, устроившую всех. Тянули по реке, сколько смогли, но все-таки вскоре пришлось выбираться на берег. Москва-река сама по себе не подарок – изгибается и петляет среди городских районов так, что сократить путь через сушу, срезая особенно сильные изгибы, не получается. Бродяги, собственно, срезать и предложили – вывели к улице, которая коротким отрезком пролегала вдоль русла реки, а потом странным зигзагом уходила в глубь разрушенных кварталов. Они даже название этих улиц помнили, хотя табличек почти не сохранилось. Ленинская Слобода… вербальный осколок прошлого.
За этот час пути Поляков о многом успел поразмыслить. Активная прогулка хорошо прочищает мозги.
И первоначальная мысль уничтожить всех обитателей Убежища, очаг заразы, уже отошла на задний план, уступила другому намерению. Месть, само собой, должна свершиться, суровая и справедливая, но теперь не это стало главным. Он и не подозревал, насколько власть, настоящая власть заводит, будоражит нервы, доставляет кайф. Он ломал волю этих людей легко и безжалостно, и ему это чертовски понравилось. Почему он не уничтожил Храмового раньше? Почему жил одним днем, наплевав на будущее? Если бы во главе Затворников стоял он, то его жена осталась бы жива, и жизни дочери ничто бы не угрожало.
Зараза… Любопытная тема. Очень. Очень волнующая. Он ведь и не подозревал, что и сам поражен этой дрянью. Даже подумать не мог, почему-то всегда казалось, что кто угодно, но только не он. Но когда на его глазах дочь и жена исчезли в гудящем пламени бытовки, у него внутри что-то надломилось. И «зараза» этим как-то воспользовалась, завладела его организмом, сжигаемым горем и ненавистью. Теперь-то он знал, что Фиона еще жива. И если с ней что-то случится, пока он добирается до убежища, то Храмовому придется ответить за это сполна. Быстро он точно не умрет.
Интересно, что сделал Храмовой со своим пацаном после нападения? Это ведь не было сном или бредом. Грешник действительно побывал в его теле, и подвела лишь хилая мышечная масса Андрюхи, иначе бы уделал старого приятеля рукой собственного сына. Вот была бы ирония… Возможно, он еще сумеет помочь пацану, если тот жив. Поляков не знал, как именно, но чувствовал, что может. Вот доберется – и разберется на месте, что к чему. Он хоть и старался гнать ненужные мысли прочь, обдумывая планы мести, но все же эти двое бауманцев, о которых Поляков кое-что слышал, пока находился на Новокузнецкой, явно что-то сделали с ним, превратив его слабость в силу… Поразительно. Оказывается, на заразу есть управа. Жаль, что увидеть искателей он не смог – парень исчез на Северной, девушка – на самой Новокузнецкой, и Поляков решил не искать их, не терять время. Но знал, что они живы. Чувствовал с ними некую глубинную связь. Когда бункер будет захвачен, придется их найти, и тогда он заставит их поделиться своими секретами. Если он сумеет искоренить в Убежище болезнь, то люди пойдут за ним безоговорочно, без всякого давления. Будут преданы ему по гроб жизни. Придется лишь поставить к стенке только самых рьяных и преданных сторонников Храмового, но таких ведь немного. Женщины, опять же, их вроде как и не за что. Не говоря уже про детей, но их в Убежище всего пятеро, выключая сына Храмового, разных возрастов, от пяти до четырнадцати. Неурожайное нынче время на детей-то…
Но что если после такого лечения найдутся те, кто станет сильнее его? Да. Надо будет поосторожнее с такими экспериментами. И чуть что, сразу уничтожать тех, кто будет нести угрозу, – до того, как они осознают свое превосходство… А может быть, просто уничтожить всех, кто заражен? И сколотить новую команду? Непросто сейчас решать все на ходу, но есть о чем подумать, есть. Начать хотя бы с этих…. Братков. Двенадцать из них не заражено. Но пятеро…. «Неправильные люди»… Он еще там, на Новокузнецкой понял, что именно с ними не так. Эти люди были поражены той же «заразой», что и затворники. И теперь он мог их каким-то образом чувствовать, вычислять с ходу. И даже более – он мог их убивать лишь усилием воли, забирая их жизненную энергию и восстанавливая собственные силы. Когда он это осознал, его сперва здорово понесло – он давил их как клопов, одного за другим, наслаждаясь ощущением власти и необыкновенным приливом сил, казалось, он может своротить горы. Его раны и повреждения зажили всего за несколько часов. Но все-таки хватило ума остановиться, не губить всех. Несколько внезапных смертей и так привлекли слишком много нежелательного внимания, так что пришлось как можно быстрее уводить выбранных людей со станции, пока не рассеялось наведенное им влияние. Да и вовремя сообразил, что силы могли понадобиться ему в пути, а такие люди для него – как батарейки. Целых пять «батареек», не подозревающих о том, что им уготовано…
Грешник с нехорошим прищуром выхватил из снегопада Фиксу, который наконец показался в пределах видимости. С ним тоже все оказалось непросто. Перерождение на Новокузнецкой принесло Полякову новые, странные и удивительные способности. За время пути каждого человека из своего отряда он… Как бы это описать… пролистал, как открытую книгу? Пожалуй, точнее не скажешь. Да, именно пролистал, выхватывая взглядом на быстро мелькающих страницах строчки и абзацы и смутно догадываясь по разрозненным кусочкам информации о сюжете, но все же не зная всего в точности. В детстве, до того, как потерял интерес к чтению и книжным проблемам, ему попадались в руки занятные романчики, где описывались способности к телепатии, но здесь было что-то иное. Чем дольше он находился с каким-либо человеком, тем лучше понимал его личную историю. К примеру, Заика – бывший интеллигент, до Катаклизма учился в пединституте, и кто бы мог подумать, что у субтильного, заикающегося паренька, вечно шпыняемого сверстниками, откроется талант меткого стрелка? Как его занесло на Новокузнецкую – отдельная история, но уважение среди братков он все-таки заслужил, что неудивительно – один из самых опытных следопытов на станции. Крупный, мощного телосложения Горелка – бывший мясник с продовольственного рынка. Ехал в метро на смену, когда все началось… Поседел в первый же день, когда понял, что лишился не только семьи, и целого мира. А ожоги на черепе, где не росли волосы, – от костра, задремал на посту в туннеле. Вот и брил башку, оставляя лишь подкрашенный хной ирокез – наводил симметрию и грозный вид. Хотя в душе, несмотря на внушительную комплекцию и ястребиный профиль лица – обыкновенный мужик, не самого храброго десятка. Точило… Точило – типичный зек. Еще до ядерного удара отсидел десятку лет за грабежи с отягчающими…
Поляков всегда был эмоционально холоден, заторможен, но за последний час словно прорвало некую плотину, и все это хлынуло на него мутной волной. Радость и надежды, боль и разочарование – он чувствовал все то же, что и они. За время пути отчасти удалось как-то притерпеться, отодвинуть чужие переживания фоном на задний план. Своих забот хватало, не до чужих. Но эта чертова способность не фонарик, так просто не выключишь, и на душе гадко, а мозги в нешуточном смятении. Вот и старый знакомый Фикса вдруг предстал в ином свете, стоило лишь встретить его в кабинете Учителя… Эти-то – чужаки, по большому счету плевать на них и их желания, а вот мысли о Фиксе не давали покоя, словно здоровенная заноза в сердце – так и будет досаждать, пока не выдернешь с кровью…
Грешник вытащил из кармана куртки пачку конфискованных на станции самодельных папирос, прикурил – тоже от чужой зажигалки. Затянулся, стараясь не обращать внимания на надоедливую головную боль, преследовавшую его еще с Новокузнецкой. Мелочь, не стоящая внимания. На свежем воздухе никотиновая доза пошла хорошо, гладко. Свою куртку он так и не нашел, куда ее сбагрил покойный Хомут – осталось, как говорится, за кадром. Ничего, с его плеча одежка тоже неплохо сидит. Да и карабин почти привычный. Между трофейной «Сайгой» и бывшим у него ранее «Вепрем» не так уж много различий.
С бродягами, кстати, тоже придется что-то решать.
Поляков и с ними проделал то же самое, что и с новокузнецкими. И хотя на давление они вроде бы поддались, но Грешник их почти не чувствовал. Не смог прочесть. Его распоряжения они выполняли беспрекословно, словно он всегда являлся их командиром, но их личные истории остались для него закрытыми. Удивительно, и в то же время почти ожидаемо. Другая порода людей, не из метро. Для тех, кто остался выживать на поверхности, естественный отбор прошел иначе.
Вот и задумаешься поневоле, что ими движет сейчас, какие тайные желания они от него скрывают, и стоит ли их отпускать после того, что они видели на Новокузнецкой? Пусть доведут, а там и кончить можно по-тихому. Не всех. Оставить парочку для допроса с пристрастием, чтобы узнать наконец, где их поселения, и сколько их вообще. Задолбали уже своими тайнами. Может статься, рано или поздно придется навестить их в логовах с хорошо вооруженным отрядом, да присоединить их владения к владениям Затворников. Пора расширяться, хватит гнить заживо в одних и тех же подвалах. Храмовой – кретин, довел жизнь людей до ощущения полной безнадеги, придется эту ситуацию исправлять.
Фикса наконец добрел – последним, остальные уже скрылись по ту сторону зарослей. Остановился рядом, и Грешник заметил опасливый взгляд, брошенный в его сторону. Дышал блатной тяжело и часто. Но не успев отдышаться, задрал на макушку маску и тоже закурил. На его лице блестели мелкие бисеринки пота, и не только из-за утомительной ходьбы. Грешник чувствовал его страх. Не перед поверхностью, нет. Фикса как огня боялся бывшего приятеля, которого умудрился не узнать в лазарете. Годы, конечно, не красят… просто когда считаешь человека мертвым, то перестаешь думать о его существовании. Грешник пропал семнадцать лет назад – немудрено забыть. А теперь страх вернулся, ведь у Фиксы имелись веские причины дрожать за свою поганую шкуру. Бег времени и его не пощадил – седые волосы, густая сеть морщин на бледном лице, темные набрякшие мешки под глазами. Малая плата за умение выжить в условиях, когда другие, менее приспособленные или менее удачливые, гибли пачками.
– Чего стоим-то? – буркнул блатной. – С глазу на глаз хотел поговорить, или еще что?
– Не переживай за свою шкуру, – усмехнулся Поляков, отвечая на невысказанные мысли Фиксы. – Пока ты мне нужен – будешь цел. А как долго будешь нужен – от тебя зависит.
– Молчи в тряпочку, не дергайся и выполняй все, что я велю, так что ли?
– Прямо мысли читаешь. Не перетрудишься, работа для тебя привычная. Не успеешь оглянуться, как вернешься к Учителю, на прежнее теплое местечко.
– Так что хотел узнать-то? – Фикса сделал вид, что пропустил язвительный тон Грешника мимо ушей.
Желание придушить давнего знакомого пекло, как сигарета, которой прижигаешь ладонь. А для начала хотелось с хорошей такой оттяжечкой хрястнуть ему по зубам, стереть с рожи ненавистный золотой блеск. Но это еще успеется. Некоторые моменты Поляков пока не смог прояснить до конца, так что придется выслушать его болтовню.
– Давно бросил сталкерствовать? – обманчиво миролюбиво поинтересовался Грешник. – Вижу же, что не в форме, пыхтишь как паровоз, спотыкаешься на каждом шагу. Знал бы, что станешь обузой, – не взял бы.
– Втянусь, не переживай, – Фикса раздраженно отмахнулся. – А когда бросил… Да как ты с семьей ушел, так и бросил. И после твоего ухода, к слову говоря, на станции стало только хуже. – Блатной на минуту задумался, уставившись перед собой невидящим взглядом – погрузился в воспоминания о давно минувших днях. – Не сразу, конечно. И даже не через год. Но беспокойно стало. Вроде ничего особенного не происходит, а вот места себе не находишь. – Он глубоко затянулся, но заметив недовольство на лице Грешника, торопливо продолжил. – Даже во сне нельзя забыться, вся кожа в мурашках, просыпаешься в поту. А несколько лет спустя несчастья заладили одно за другим. То стая крыс пожалует, успевай только огнем отбиваться, то людей после ночи мертвыми найдут – и никаких признаков насильственной смерти. А то пожар где вспыхнет, всю воду изведешь, пока потушишь, или свод туннеля вдруг начнет капать по всей станции, словно вот-вот бетон прорвет и сверху вода хлынет… А потом все на некоторое время затихает. Вот и говорю – беспокойно стало. Нервы у людей сдавали, начали уходить – кто на Южную, кто на Новокузнецкую, а кто и дальше. Так станция и обезлюдела. А уж потом стало ясно, в чем причина, когда любопытные попробовали сунуться обратно – пошарить в поисках ценного имущества или просто до других станций прошвырнуться по привычным маршрутам. Вот тогда о Мертвом Перегоне и заговорили…
– Недаром мне это место никогда не нравилось, – скупо кивнул Поляков. – После того, что тамошнее быдло с моей семьей сотворило, я его проклял. И поклялся, что никогда не вернусь в ваше гребаное метро.
– Проклял, говоришь… – Фикса горько усмехнулся. – Сбылось твое проклятие, Поляков.
– Может, и мое. Но сдается мне, вы сами себе это проклятие устроили. Живете не по-людски. Ни взаимопомощи, ни элементарного уважения друг к другу. Каждый сам за себя.
– И это мне говоришь ты?! – Фикса изумленно уставился на Грешника.
Грешнику надоело ворошить мертвое прошлое, пришлось напрямую подвести блатного к теме, которая его интересовала на самом деле:
– Расскажи-ка мне лучше про этих двоих, с Бауманки. Что за люди?
– Это которые тебя лечили? Детишки Сотникова, главы Бауманского Альянса. Мутанты хреновы… Будь моя воля…
– Погоди-ка… Вот здесь подробнее. Почему мутанты?
– Про девку врать не буду, в точности не знаю… А пацан этот переболел какой-то заразой, после чего стал совсем другим.
Внутри Полякова словно щелкнула взведенная пружина, хотя внешне на лице ничего не отразилось. Дело даже не в том, что Фикса произнес «зараза», не подозревая, какое значение этому словечку придавалось в Убежище, а в том, как  он это произнес. И как посмотрел при этом на давнего приятеля. Не дурак, однако. Впрочем, учитывая, каким образом Поляков заставил новокузнецких отправиться в путь, немудрено сообразить, что к чему. И теперь Фикса уверен, что он, Поляков, тоже мутант вроде этого бауманца. Мутант? Именно это с ним сделала зараза? Пусть так. Физически он еще никогда в жизни не чувствовал себя лучше, чем сейчас – не считая настырной головной боли. А что до душевного состояния…
– На Новокузнецкую-то их чего занесло?
– Мутная история. Всего не знаю, но осенью за этой парочкой была знатная охота. Вроде как таких, как они, было намного больше, но ганзейцы всех перебили. А эти двое пришибли того, кто за ними охотился, – был такой Панкратов, шишка с Таганского треугольника, не переносил выродков на дух… На его место пришел другой – Леденцов, политика сменилась, взяли этих мутантов на службу. У Ганзы руки загребущие, ничего не упустят, кого не убьют – заставят работать, так или иначе пользу поимеют…
– Не отвлекайся. У вас они что делали?
– Не удержал их Шрам, – Фикса насмешливо скривился, блеснув золотым зубом. Затем, снова забывшись, глубоко затянулся и несколько секунд выпускал дым через ноздри, испытывая терпение Полякова. Рука с сигаретой заметно дрожала. – То ли интерес к ним потерял, то ли снова политика внутри Ганзы на их счет поменялась, и выгоднее оказалось продать, чем держать на службе. Как он устроил, что они пришли на Новокузнецкую по своей воле – не знаю. Но пришли. Наша задача была простой – взять тепленькими и передать красным, за посредничество нам неплохо обещали заплатить. Но у Учителя иногда бывают бзики… Решил перед тем, как отдать красным на опыты, сам попользоваться. Про парня давно говорят, что у него девять жизней, а у нас на Северной старая заначка имелась, нужно было проверить, на месте еще или нет. Ну а что из этого вышло – сам видел. На любую силу найдется еще большая сила, был пацан – нет пацана. Девка хоть не дура оказалась, сообразила, что к чему, удрала по-тихому, пока за нее не взялись. Вот и говорю – мутная история. Не знаю, как Учитель теперь перед Ганзой и красными отбрехиваться станет, скандал, чую, выйдет знатный. Будь моя воля…
«Не твоя воля. Не твоя».
Вполне вероятно, что Учителю сейчас не до оправданий перед заказчиками. После того как Грешник подчинил на Новокузнецкой целый отряд, ему уже было несложно сломать волю человечка, дежурившего в отсечке. Задачу ему внушил простую – открыть решетку, пропустить морлоков на станцию. Ведь после ухода Грешника люди могли очухаться, собрать погоню. Попытаться его остановить. Теперь вряд ли это произойдет. Много же их там копошилось во тьме, этих тварей, голодных, злых и жутко возбужденных непрошенным визитом разведчиков…
Поляков поймал себя на мысли, что и сам себя чувствует как голодный, злой, жутко возбужденный предстоящей расправой морлок. Он всю жизнь чувствовал этот странный голод, который утолялся лишь хорошей дракой или убийством, а теперь, после заразы, он переплавился во что-то иное, более темное, гибельное для окружающих… А может, и для него самого. Там, на станции, ему пришлось задействовать всю силу воли, на какую был способен – чтобы остановиться. Его ведь просто корежило от желания убивать, пить чужую жизнь . А теперь это желание снова нарастало, становилось нестерпимым. Жгучим. Подавляющим разум. Ломающим все сильнее истончавшуюся, крошившуюся стенку воли, сдерживающую подступающее безумие…
Что это? Плата за еще один шанс завершить задуманное?
И если так, то насколько его хватит до того момента, как безумие поглотит его окончательно? Что, если его возрождение – лишь небольшая отсрочка перед смертью? И если так, то у него чертовски мало времени, а его планы на преобразования в Убежище несбыточны, а потому смешны и нелепы.
Тогда остается только месть – уж на это его хватить должно.
– Ладно, ты пока иди, я отолью и догоню, – заметив, что Поляков потерял интерес к разговору и о чем-то глубоко задумался, Фикса, неуклюже перебирая по снегу снегоступами, повернулся к нему спиной и принялся расстегивать штаны.
На самом деле он собирался сбежать, как только бывший приятель отойдет, скроется из поля зрения – но блатной не подозревал, насколько его намерения очевидны для измененного. В заледеневших от ненависти глазах Грешника отражался лишь летящий снег и подступающая из глубины души тьма.
Что-то почуяв в последний момент, Фикса обернулся на скрип снега за спиной. Даже успел увидеть блеск стали. А вот на то, чтобы попытаться спастись, времени уже не хватило. Короткий удар в шею заставил ноги блатного подломиться. Не издав ни звука, он рухнул лицом в снег. Маска и капюшон слетели с головы вместе с вязаной шапкой, открыв взлохмаченные седые волосы, из перебитой артерии горячей струей ударила кровь, протапливая снег. Поляков скользнул на лыжах к телу, резким движением пятерни сгреб блатного за волосы и повернул голову набок, стараясь держать ее так, чтобы кровь не забрызгала руки. Поддел кончиком ножа золотую коронку, насмешливо блестевшую во рту хозяина даже после его смерти, надавил, выдирая изо рта. Бросил кусочек окровавленного золота в снег и с наслаждением втоптал лыжей поглубже. Успокоившись, вытер лезвие об одежду, отправил в ножны на бедре. Оружие Фиксы брать не стал, лишняя ноша ни к чему. А вот его маску прихватил. Поначалу легкий ветер, постепенно усиливаясь, становился уже неприятным, снежинки измельчали, превращаясь в жесткую крупу, и царапали кожу, заставляли все чаще щуриться.
Он выдернул торчащие из снега лыжные палки и двинулся сквозь прибрежные заросли по тропе, протоптанной ушедшим вперед отрядом. По его губам скользила удовлетворенная улыбка. Действительно, стало легче. Одной занозой в душе меньше.
Любое предательство имеет цену, и момент, когда придется платить, рано или поздно всегда настает.
В тот выход на поверхность, семнадцать лет назад, Фикса был в сговоре с Хомутом, и знал, что собирается сделать главарь банды с его женой. Именно для этого и пошел с ним, чтобы отец семейства не вернулся раньше времени. Купил спокойствие для себя за счет семьи Полякова.
Есть проступки, для которых не существует срока давности.
Поляков резко остановился – голодная ноющая заноза снова завозилась в сердце. И молоточки боли в висках застучали сильнее. Проклятье. Станет ли ему легче, когда он разберется с Храмовым?
Хороший вопрос…
Но ответ уже близко.

Глава 15
Кровь на снегу

Фиона всегда чувствовала, когда кто-то рядом, хотя и не могла открыть глаз. Не могла пошевельнуться. Но слух и обоняние ей еще не отказали, и они рассказывали ей обо всем. Скрип дверей, шаркающие шаги – Костолом всегда расхаживал по убежищу в глубоких стоптанных тапках из теплого войлока. Звяканье склянок и инструментов в шкафчиках или на столе. Едкий запах спирта. Шорох одежды. Журчание льющейся воды в воняющей ржавчиной раковине с давно нечищеным стоком. Она чувствовала костлявые, сильные пальцы Костолома, когда он ее перевязывал – переворачивая бесцеремонно, как куклу, но боли не испытывала, хотя запах горелой плоти – ее собственной, преследовал ее неотступно.
Иногда израненное сознание проваливалось в бредовые видения.
Одно, особенно отчетливое, она запомнила. В нем она смогла снова овладеть своим телом, смогла заставить себя сесть. Вокруг нее бушевал огонь, кусал лицо и руки, диким зверем вгрызался в плоть, трещали вспыхнувшие волосы – боль была такая, словно с нее заживо содрали кожу…
И все же сквозь огонь она смогла кое-что разглядеть. Совершенно незнакомая комната. И какой-то человек, выходящий из нее прочь.
– Помоги! – беззвучно шепнули губы Фионы, проталкивая слова сквозь боль и отчаяние. – Не оставляй меня здесь… Не уходи без меня… Не уходи!!!
Он обернулся – незнакомый парень лет двадцати, пораженно взглянул на нее. Но пламя поглотило комнату, и незнакомец сгинул, ничего не успев предпринять. Именно после этого кошмара, когда она очнулась, боль растворилась, тело словно отторгло ее, выключило, чтобы спастись. Сработал внутренний защитный механизм. Слишком уж сильной она была, сводящей с ума, сжигающей заживо…
Рядом завозился Костолом – видимо, готовился к перевязке.
Боится Храмового, старается изо всех сил.
Чтобы вас обоих зверье сожрало… Большую часть жизни провела в Убежище, а ни одного друга или подруги так и не завела. Настя-Язва не в счет, общалась с нею скорее из-за контраста. Злая, жестокая, язвительная. Нередко остроумная. Яркая. Она всегда привлекала внимание. А остальные не люди – серые тени. Зачем они живут? Дышат этим воздухом? Переводят пищу? Изнашивают одежду? Совершают кучу бессмысленных телодвижений? Они не верят в завтрашний день. Все давно смирились, что этого завтра не будет, но все еще копошатся, влачат жалкое существование и ничего не делают, чтобы полноценно прожить день сегодняшний. Ее отец, уж на что нелюдимый человек, и то изредка читал книги в местной библиотеке – комнатке, специально отведенной под читальню. Отец говорил, что это издержки телевизионного воспитания – видеоряд воспринимается легче, чем текст книги, над которым еще нужно напрячься, увидеть описываемые образы, а люди всегда предпочитают легкие пути. Зомбоящик промыл мозги не одному поколению перед Катаклизмом. Так что в читальню, кроме нее, матери и отца, заглядывали всего пара человек. Ах да, сам Храмовой тоже почитывал. И Боров, как ни странно. Покойный Боров. Его смерть маму не спасла…
Господи, что же она натворила… Это ведь она так хотела вырваться в большое метро, где обитают не эти пять десятков недобитков, а настоящие люди с настоящими проблемами. Это ведь она настояла уйти тогда, хотя отец был не готов. Она всегда была упряма, слишком упряма, но всю жизнь это сходило ей с рук. Дочь Грешника – никто не смел ее трогать, даже Храмовой, хотя и не скрывал своей мужской заинтересованности. Девочка давно превратилась в женщину – хорошо сложенную благодаря физическим упражнениям, которыми ее каждый день заставлял заниматься отец. Больше никого не заставлял, только ее, но Фионе это было даже в охотку. Работа со штангой, приседания, бег, удары по боксерской груше – зал Убежища был неплохо оснащен.
И она не понимала тех, кто воротил нос от тренажеров. Чем еще занять время? Хозработы ее, понятное дело, не касались. Книги, семья, тренировки. И беспросветное будущее. Ей давно уже пора было подыскать себе пару, и не только потому, что отец с матерью ей об этом напоминали, она и сама прекрасно осознавала, что вечно в девках сидеть – молодость профукать. Мать сетовала, что она слишком разборчивая, слишком привередливая. Но ни один из обитателей Убежища ее не интересовал ни как мужчина, ни как личность. Нельзя же жить с человеком, которого абсолютно не уважаешь, чье мнение тебя совершенно не интересует… Еще мать говорила, что она идеалистка, а в жизни все гораздо проще и сложнее одновременно, что большинство живет по принципу – стерпится-слюбится, потому что вдвоем, даже если человека не любишь, одиночество все равно переносится легче. Но Фиона таких доводов не принимала. Ни сердцем, ни умом.
Нет, все-таки один был. Валентин. Неглупый, начитанный, всего на десять лет старше нее, с ним у нее могло сложиться, да и он неровно к ней дышал… Даже удивительно, что его родным братом был недалекий, скудоумный Увалень. Как же они непохожи друг на друга… И он же оказался одним из немногих, кто набрался духу уйти из Убежища. Подговорил еще одного приятеля, но выдал себя раньше времени, приготовления к побегу были слишком явные… Одежда, сухпаек, оружие… Если бы хоть сталкером был, но нет. Очень неосмотрительно. Взяли их прямо в жилище. Завхоз и донес. На собственного племянника. Тупая скотина… Думал, что его родственника Храмовой пощадит, погрозит пальцем и отпустит с миром. Не отпустил. Закон для всех один. Закон Храмового. Отец казнил их обоих, всадил по пуле в лоб. Она не видела, не пошла на это смотреть. И до сих пор не могла простить отцу, что не вмешался, выполнил работу без малейших колебаний… Но он всегда убивал легко. А когда их втроем взяли в дежурке, этот моральный урод Головин еще посмел обвинять отца, хотя тот, кто отдал приказ о казни, стоял рядом.
Проклятый Храмовой.
Этот бункер достался ему на халяву. Есть такие баловни судьбы – родиться в зажиточной семье, выучиться в престижной школе, получить по блату работу с барского плеча папашки, преуспеть в жизни, не ударив и пальцем о палец… Таким был Храмовой. Сеть компьютерных магазинов досталась ему в готовом виде, выкупил отец, владелец банка. А бункер перешел в наследство от бывшего приятеля Муханова: этот чудак, весьма преуспевающий в прежней жизни, все свое состояние вгрохал, чтобы переоборудовать какие-то старые катакомбы в хорошо оснащенное убежище, рассчитанное на долговременное автономное проживание. Ирония судьбы – хозяин умер на пороге убежища, и его захапал Храмовой… Мутантов еще тогда не было, буквально в ста метрах от цели столкнулись со стаей обыкновенных собак… голодных, одичавших и озверевших до полной потери страха перед человеком. Мир изменился, и человек перестал быть для них хозяином. Фи тогда было всего шесть, и она хорошо запомнила нападение, весь тот ужас, когда псы рвали людей на части… От них отбились, и не в последнюю очередь благодаря отцу…
Храмовой приходил сюда уже дважды. Костолом держал ее под одеялом раздетой догола не только из-за того, чтобы легче было обрабатывать ожоги. Демонстрировал хозяину. Да и самому Костолому доставляло удовольствие ее разглядывать, пока Храмового не было рядом. Жуткие ожоги его не смущали. Сама-то Фи не видела, не могла поднять веки. Но слышала, как о ней говорят. А вот Храмовой нос воротил. Собрался ждать, пока на ней все заживет. И пока она придет в себя. Если бы смогла, рассмеялась бы ему в лицо. Не положи Храмовой на нее глаз, Костолом уже использовал бы ее… по назначению, как обычно они выражаются, эти скоты. Просто трахал бы в перерывах между перевязками, как живую, бессловесную, покорную куклу. Он об этом часто рассуждал вслух, когда был уверен, что его никто не слышат. Дурацкая привычка – разговаривать с самим собой. Но зато теперь она отлично знает обо всех его гаденьких желаниях и подленьких мыслишках. Новость о том, что она изуродована, оставила Фи равнодушной. Гибель мамы… Слишком сильный стресс пришлось пережить, не до красоты. Теперь она морально готовилась лишь к тому, чтобы удушить эту тварь, как только у нее появится такая возможность… Лучше, конечно, Храмового. На худой конец – и Костолом сойдет…
Что там за шум, за дверью?
Мысли Фи сбились, она прислушалась.
Судя по шарканью и скрипу, Костолом тоже решил выяснить причину суеты.
– Чего это вы тут… а, проводку тянете. А че, Микса, обрыв так не нашли?
– Не. Задолбался я с Коляном по стенам лазить, проверять. Проще новую нитку кинуть, проводов-то у нас навалом. А то зверье уже хаметь начало, наши видели парочку упырей недалеко от забора, принюхиваются, гады. Сеанса усмирения ведь не было. А палить – себе дороже, еще больше сбежится выяснять, что происходит.
– Хмм… Есть же вроде какие-то инструменты, чтобы обрыв найти, нет?
– А хрен их знает, где они. Грешник же всем этим хозяйством занимался. Да и кто ими, кроме него, пользоваться умеет? А новую проводку протянуть – любой мужик справится.
– Ну, не скажи. Я в этом ничего не понимаю, мне как-то скальпель милее…
– Слушай, Костоломыч, у тебя спирт есть? Налей сто грамм для протирки контактов, а? Мне сто и Коляну пятьдесят. А то работать еще надо.
– Да вы тут и так как мухи сонные, какой вам спирт… Эй, эй, ты куда это?
– Да я только взгляну, не суетись.
– Осади, сказал!
– Да спокойно, док. Не тронем, мы же в курсе, что Храмовой за ней приглядывает лично. Только взглянем. Любопытно же. Видел я ту бытовку – все стены обуглены, от добра ничего не осталось. Не представляю, как там можно было выжить… – Тяжелые шаги грузного человека. – Черт, ну и вонища… Так и не шевелится?
«На себя посмотри, мудила, – с холодной яростью подумала Фиона. – Воняет, как от помойного ведра». Коляна и Миксу она знала очень хорошо, как и всех из Убежища. Эти двое пятидесятилетних обалдуев считались оружейниками лишь потому, что Храмовой поставил их присматривать за помещением с оружием. Бездари абсолютные. Кроме самого примитивного ремонта, им ничего доверить было нельзя. Ну и чистка оружия, само собой, за два десятка лет этому нехитрому занятию и упыря можно научить, если, конечно, поймать и приручить. Оба неженатые – женщин на всех в Убежище не хватало, так уж получилось с самого начала, что мужиков набрали гораздо больше, когда много лет назад собирали контингент по поселениям и со станций метро… Сейчас, когда несчастья и время выкосили самых активных или самых неудачливых, пропорции почти сравнялись, но этим двоим все равно не перепало. Поэтому пускали слюни при виде любой особи женского пола, показавшейся в поле зрения.
– И как ты ее лечишь, а, Костоломыч?
– Как, как… физрастворчику, чтобы вывести токсины, глюкозы для питания внутривенно, марлевые повязочки сменить, иначе загнаивается, и интоксикация доконает… тьфу, чего ты мне тут зубы заговариваешь?! Тебя это вообще не касается. Ты куда это полез?! А ну прикрой обратно! Убери лапы, кому говорю! Голой девки никогда не видел, что ли?
– Да погоди ты… – Колян засопел совсем близко. Фиона внутренне напряглась. Эта тварь ее щупала . Дрожащие от возбуждения чужие пальцы тискали ляжку, подбираясь к внутренней стороне бедра. Даже не знаешь теперь, радоваться или нет, что не можешь пошевелиться. – Да уж… Если и выкарабкается, красавицей уже не будет… Как Храмовой с ней спать собрался? Это же кошмар теперь, а не девка, не дай бог проснешься глубокой ночью и узришь рядом такое личико…
– Спать – это громко сказано, – насмешливо пояснил Костолом. – Не спать, а так, подсыпать. Ему лишь бы пузо ей надуть, наследника хочет. Простынкой личико прикроет, и дело сделает.
Оба «оружейника» громко заржали.
– Оно и правильно, баба есть баба, между ног-то у всех одинаково, – согласился Микса. – Слушай, а может, ей на пользу активные физические упражнения пойдут? Мы с Коляном аккуратненько, никто и не узнает, если, конечно, ты сам не проговоришься… Нет ведь больше Грешника, был да сплыл, теперь все можно…
Почему-то Фиона не сомневалась, что услышит нечто подобное. И все равно внутри все всколыхнулось от ярости и омерзения. Она рванулась изо всех сил, пытаясь сбросить с себя проклятое оцепенение, но ничего не вышло. Ни одна мышца не дрогнула. Будь у нее возможность встать, то быстро повыбивала бы этим скотам зубы… Она знала, что отец жив. При ней ведь разговаривали, не стесняясь. Словно она мертва. А она просто почему-то не могла двигаться. И Фи была железно уверена – отец вернется. Если уж сумел вырваться из того огненного ада, то вернется, и когда это случится, этим недочеловекам небо с овчинку покажется. Они ведь и сейчас его боятся, даже когда Полякова нет рядом, она это чувствует. Недаром уже бегают по убежищу как кипятком в зад ошпаренные, чинят проводку… Это отец хорошо придумал – лишить затворников главного оружия перед уходом.
– Так! А ну валите отсюда! – судя по голосу, Костолома предложение бездельников тоже разозлило и встревожило не на шутку. Но он больше испугался за свою шкуру, а не за пациентку. Храмовой ведь, если только подозрение возникнет, башку оторвет. – Совсем тут одичали! Если уж так неймется, друг друга ублажайте, вам не привыкать!
– Ты чего кипятишься, Костоломыч, мы же шуткуем!
– Валите, сказал!
Выпроводив непрошеных гостей из лазарета и плотно затворив дверь, док вернулся к своим любимым инструментам и принялся их перекладывать с громким звяканьем, что-то раздраженно и неразборчиво бормоча под нос.
В кои-то веки Фиона начинала понимать отца. Он убивал с легкой душой, потому что не считал таких двуногих людьми. Вычеркивал из списка хомо сапиенс. И приравнивал казнь приговоренных к отстрелу бешеных животных.
Новый прилив ярости заставил кулаки судорожно сжаться.
О господи…
В глаза вдруг ударил свет. Фи зажмурилась. Радость ее едва не захлестнула, словно штормовой волной, но она сумела вовремя сдержаться, не издала ни звука. По коже от макушки до пяток побежали колючие, словно сотни острых иголочек, мурашки. Тело снова ее слушалось! Не стоит торопиться, если она собирается сделать все, как надо. Такой шанс нельзя упускать. Девушка принялась лихорадочно размышлять. Одежда должна быть в шкафчике, в крайнем случае, придется раздеть дока, по комплекции они примерно одинаковы, а вонь чужого мужского шмотья, не стиранного неделями, как-нибудь перетерпит… Оружие… Вот оружия здесь точно нет. Придется добывать. В оружейке сейчас никого, Микса и Колян ведь здесь, а запоры там нехитрые – кто посмеет воровать у самого Храмового, считавшегося собственником всего имущества убежища?
Что ж, примерный план готов.
Она бесшумно, словно приведение, поднялась и села на жестком топчане, глядя в костлявую спину Костолома, обтянутую замызганным серо-белым халатом. Болезненно прищурилась от непривычно яркого после долгих потемок света. Медленно откинула одеяло, опустила босые ноги на пол. Бр-р, ледяной-то какой! Глянула на себя. Сердце забилось испуганной птицей. Правое бедро, торс от паха до груди, правая рука – все в бинтах и марлевых повязках, стянутых эластичной сеточкой. Голова тоже забинтована, правый висок и щека, до самого подбородка, в пластыре. Но боли, несмотря на вернувшуюся подвижность, все еще почему-то нет. Пусть и не возвращается.
На глаза попалось полотенце, лежавшее на табурете рядом с кроватью, видимо, им док вытирал пот с ее тела. Фи машинально взяла его, скрутила жгутом, крепко ухватилась за концы. И только потом поняла, что приготовила неплохую удавку. На безрыбье и это сгодится как оружие, у нее был отличный учитель – ее отец.
Взгляд с крепнущей ненавистью снова уставился в спину Костолома.
Придется начать с него.
Все будет легче отцу, когда вернется, чистить этот гадюшник.
А он уже близко – Фиона была в этом уверена абсолютно.

* * *

Спасительный звук выстрела, едва не утонувшего за рокотом двигателя, вырвал его из опаляющей ненависти чужого сознания. Димка резко распахнул глаза и непонимающе уставился перед собой. Сидит в каком-то тесном закутке, дышит поверх головы прижавшейся к груди Наташки… Пол под ними дрожит и подпрыгивает… Какой-то треск снаружи… Фёдор. Встревоженно смотрит на него, вцепившись в ружье. А сразу за ним – окно с летящим из-под гусениц снегом, и качающиеся ветки, потревоженные движением. Сразу все вспомнил и понял. Мысленно выругался. Сна – ни в одном глазу, а все-таки унесло черт знает куда, достали уже эти видения, одна нервотрепка от них.
Почти сразу после выстрела квадроцикл резко встал, сбавив ревущие обороты до бормочущего рокота.
Девушка, почувствовав его движение, поспешно отстранилась, и Димка, подхватив снайперку, к которой после Новокузнецкой стал неравнодушен, и подтолкнув в спину замешкавшегося Фёдора, выскочил наружу, сразу утонув в снегу едва не по колено. Ленивый поначалу снегопад постепенно переходил в метель, и по всему чувствовалось, что дальше будет хуже. В защищенное очками и респиратором лицо летел взвихренный нарастающим ветром снег, настырно терзал защитное снаряжение, бесцеремонно толкал упругой лапой в грудь при усиливающихся порывах. В такой обстановке толком не поговоришь, но спрашивать о причинах остановки не пришлось – заметив его, Соленый, тоже уже соскочивший с сиденья, махнул рукой, указывая направление. Димка оглянулся, знаком приказал Наташке с Фёдором оставаться возле квадра. Тут же поймал за шиворот Кирпича, собиравшегося проскочить мимо вслед за Соленым и отправил обратно, едва удержавшись, чтобы не придать ускорение пинком. Только сопляка этого не хватало, его дело – руль крутить.
Разобравшись с командой, бегло осмотрелся, прищурился, вызывая тепловую картинку.
Квадр остановился перед полосой ржавого железа, едва выступающей из снега – бывшее ограждение шоссе. Позади кабинки – едва угадывающийся проход среди дремучих, заснеженных зарослей на берегу реки, в который они только что продрались по следам отряда Грешника. Через дорогу – местами покосившийся, а местами и заваленный забор бывшей автостоянки. Слева – смутно проступающие сквозь падающую снежную завесу очертания облезлого, в желтых пятнах здания – на фасаде выше провалов окон второго этажа еще можно было разглядеть огромные буквы «КЛУБ ZONA КЛУБ». Но им нужно было направо, туда, где дорога резко поворачивала от реки в глубь кварталов, там тоже виднелось двухэтажное здание, но уже зеленоватое. Иногда окраска оказывалась долговечнее самих строений.
По нервам зябкой волной пробежало ощущение тревоги. Здесь лишь на первый взгляд казалось, что вокруг ни души. Сперва он их почувствовал, а потом и увидел. Парочка упырей, спугнутых выстрелом, выглядывали из бреши в бетонном заборе «Зоны», приподнимая массивные головы и нервно принюхиваясь. Особи некрупные, раза в полтора меньше тех, что он встретил возле Автозаводской во время охоты на Грешника… Молодняк. Похоже, зверей изрядно озадачил не столько звук выстрела, сколько рокот мотора и вонь бензиновых выхлопов – такое чудо, как квадр, среди развалин бывшего города не часто увидишь.
Соленый нетерпеливо махнул рукой, подзывая поближе. Ткнул в вытоптанный звериными лапами участок. Падающий снег не успел присыпать щедро разбрызганную кровь вокруг растерзанного человеческого трупа. Димка поежился. Сколько уже видел таких картин, а все никак не привыкнуть. Уцелело немногое. Вместо одежды – побуревшие от крови и уже заледеневшие на морозе лохмотья, живот трупа выпотрошен, вместо лица – обглоданные кости черепа.
Соленый подступил поближе, махнул рукой в сторону зарослей позади квадра, глухо пробурчал сквозь лицевую маску:
– Погиб не здесь. Судя по следам, тащили от реки.
– Не узнал, кто это?
– Кирпича можно спросить. Вон, глянь, на тыльной стороне кисти татуировка, пацан наверняка вспомнит.
Верно. Человек определенно из отряда Грешника. Правда, если это один из диких, Кирпич тут не поможет.
– Так позвать?
– Видишь вон ту дыру в заборе? Подержи-ка лучше ее под наблюдением, там парочка упырят засела. А я пока сам гляну.
Соленый без лишних слов вскинув автомат, взял на мушку указанное направление.
С того момента, как Димка встретил ганзейцев на Новокузнецкой, Серёгу Соленого словно подменили. Он больше не спорил, не бурчал в ответ на любое предложение или замечание, просто выполнял. Уважение, которое он и раньше испытывал к Стажеру, маскируя его за брюзжанием, теперь переросло почти в благоговение. Он даже не сердился на то, что им с Караваем пришлось пускаться за ними в погоню, а впоследствии – ввязаться в смертельно опасные приключения без разрешения и ведома Ганзы. Он просто пошел за ним, несмотря на неприятные последствия, которые мог схлопотать от своего руководства за участие в этой авантюре. Безоговорочно принял его лидерство. Такое послушание беспокоило даже больше, чем строптивость, – Димка не мог понять, чем его заслужил. Может, это из-за морлока, которого Димка пристрелил во время атаки на Серегу? Но тот бы и сам справился. Люди иногда ведут себя очень странно.
Димка присел перед трупом, брезгливо уставился на торчавшую из снега кисть – учитывая, что на истерзанной в клочья руке проглядывали кости, целостность кисти выглядела как-то дико. И где тут Соленый успел увидеть татуировку? Хмыкнув, Димка потянулся к кисти мертвеца, собираясь вывернуть ее тыльной стороной вверх…
Ударило, словно током.
Он вскочил, попятился, уставился на свою ладонь, затянутую в перчатку – пальцы заметно дрожали. Да и самого его изрядно трясло. Нахлынуло омерзительное ощущение, словно он засунул руку по локоть в вязкую кровь. За одно короткое мгновение он узнал все, что хотел узнать. И даже больше. Узнал то, о чем даже не подозревал. Информация хлынула в сознание спрессованным потоком сумятицы, в котором еще предстояло разобраться, но основное он уже понял. Все вдруг стало на свои места, кусочки мозаики сложились в неутешительную картину. Да, это что-то новенькое. Похоже, после путешествия в реальность мертвых у него осталась с ней неразрывная связь, и мертвецы для него теперь – словно открытая книга.
«Фикса… Убит Грешником. Учитель… Старый хитрозадый проныра… Кто бы мог подумать, что он его продал! На пару со Шрамом! Эх, Виктор Викторович… К плохим новостям за последнее время Сотникову было не привыкать, но это уже слишком! Как ты там говорил, Викторович? Дела у нас обстоят не лучшим образом? Предпринял некоторые шаги по урегулированию ситуации? Чтобы большие люди, снова решившие поохотиться на нас, как на диких зверей, не обошли прежнее решение совета и не дискредитировали тебя, Витюша, на твоей драгоценной должности? Нет предмета спора – нет договора? А ты, говоришь, просек их закулисную игру и предпринял собственные меры… Еще бы не просечь, если ты в этой игре участвуешь! Какая же ты сволочь, Шрам… А как ловко подтолкнул нас к самовольному уходу, да еще и на Русакова наплел – чтобы вариант для бегства остался только один – к Новокузнецкой. Мы и пришли сами, тепленькие. Да вот только Учитель, старый жучара, сам себя перехитрил…»
И даже больше. Через Фиксу искатель каким-то образом затронул желания и мотивы самого Грешника – словно все, кого касался этот человек, пропитывались его страшной аурой. И душу Димки обожгло, словно крылья туннельного мотылька, залетевшего в пламя свечи…
– Димон, что с тобой?
Недоуменный возглас Соленого заставил Димку взять себя в руки, сдержать рвущуюся наружу ярость. Он сцепил зубы, успокаивая дыхание и колотящееся сердце. Постоял еще несколько секунд, не двигаясь, впитывая окружающее пространство в себя. Да, они недавно останавливались здесь – отряд Грешника. Вон в том зеленом домишке, на повороте. Но сейчас их там уже нет. Отрыв не больше чем в полчаса. Но… Но он почуял еще кое-что, связанное с путем, которым прошел Грешник – как будто уцепился за некую ниточку, протянувшуюся за ним. Клыканы. Старые знакомые. Похоже, они надолго обосновались в этом районе. Или память о том, кто убил их предыдущего вожака, не давала им покоя, вот рыскали вокруг Автозаводской, несмотря на метель? А теперь они определенно почуяли людей Грешника, хотя те и постарались миновать Автозаводскую на приличном расстоянии. И увязались за ними. В планы Димки не входила еще одна схватка со стаей, особенно теперь, когда с ним Наташка. Придется сделать крюк… ну а Грешнику, если псевдопсы его догонят раньше, хватит стволов отбиться. А если не хватит, то, может, это и к лучшему… Нет, так думать не годится, ведь с ним люди, которые невиновны в том, что он творит.
– Димон? – снова напомнил о своем существовании Соленый.
– Уходим, тут нечего делать, – сквозь зубы процедил Димка. – Упырям тоже нужно жрать.
Они вернулись к квадру, где их поджидали остальные. Димка с подозрением покосился на Кирпича, с тревогой глазевшего в их сторону. Нет, парнишка чист, он не знает обо всей этой грязной возне, не по рангу ему такие заботы. Да и Соленый с Караваем, похоже, тоже не в курсе, что происходит в Ганзе за их спинами. Простые люди всегда были и будут расходным материалом.
– Разворачиваемся, – не терпящим возражений тоном распорядился Димка. – Пойдем и дальше по реке.
– Ты чего, Димон, там же петля в хрен знает сколько километров, – тут же заспорил неугомонный Фёдор, который всегда и на все имел собственное мнение. – Грешник тут от нечего делать, что ли, срезал?!
– Так и мы не пешком, а на квадре, так что лишние километры проблем не составят, – ровным голосом пояснил Димка, едва сдерживая все еще кипевший в душе гнев. Ему не хотелось срываться на своих спутников, но разговор сквозь маску поневоле заставлял повышать голос. – Кирпич, как у тебя с топливом? Насколько еще хватит?
– О топливе можно не беспокоиться. У меня тут еще канистра запасная. А почему…
– Разворачивай и выезжай обратно, – повторил Димка. И строго прикрикнул: – Чего встал, двигай уже! На льду притормозишь, заберешь нас. Фёдор, Соленый, не стойте столбом, я пока от упырят прикрою, догоню с Наташей.
– Упырят? – переспросил Фёдор неживым голосом. – Вот блин-оладушек, так бы и сказал, что живность дорогу перекрыла, а то… Погоди, так кого вы там нашли?
– Фиксу, – прохладным тоном пояснила Наташка.
– А ты-то откуда знаешь, тебя же там не было…
– Хорош трепаться, Фёдор! – резко оборвала его девушка. – Не заставляй нас пожалеть о том, что мы согласились тебя взять.
Димка заметил, как Кротов удивленно посмотрел на нее, не понимая причины ее недовольства, хотел еще что-то спросить, но его перебил рев движка. Оседлав квадр, Кирпич тронул с места, выворачивая руль. Из-под гусеничных катков полетел снег. Затрещали потревоженные кузовком кусты и ветки, забарабанили по брезенту. Соленый молча потянул за рукав все еще озадаченного поведением спутников Фёдора, увлекая его в тут же затянувшую проход снежную пыль, взвившуюся от движения техники.
Пробиваясь сквозь снегопад, со стороны транспортного кольца донесся далекий вой.
Димка стоял, расслабленно опустив руку с винтовкой, и всматривался в снежную круговерть, пляшущую перед лицом, – не столько глазами, сколько всем своим существом. Упырята, осмелев после отъезда квадра, уже опасливо крались в их сторону, старательно маскируясь за сугробами. Димка не собирался использовать оружие. Он знал, что живых они сейчас не тронут – вкус мертвеца их вполне устраивал.
Наташка мягко коснулась его локтя, напоминая, что пора в путь. Она старалась его успокоить, хотя сама пребывала в нешуточном смятении. Жаль, что только она может понять всю сложность проблемы, а спутникам многого не объяснить… Черт, как же все стремительно и опасно усложнилось. Люди с Новокузнецкой, умершие еще до нападения морлоков, – работа Грешника. У всех у них был потенциал измененных, и Грешник научился это вычислять… чтобы убивать. Даже за нападением морлоков на Новокузнецкую тоже стоит он – в этом уже нет ни малейших сомнений! Сколько же бед принес этот человек за столь недолгое пребывание на станции…
Но если бы снова выпал случай инициировать измененного, то… к черту сомнения, хватит заниматься самоедством и корить себя за то, что изменить уже невозможно. Димка поступил бы точно так же. Лучше осечка, чем бездеятельность. Просто в жизни так иногда получается, что все обстоятельства против тебя. Нельзя сдаваться лишь потому, что ошибся. Нужно двигаться дальше. Всегда нужно двигаться дальше. Да черт возьми – ведь Грешник умел чувствовать измененных даже в тех людях, в которых их не чувствовали они оба! Это же… это многое могло изменить! Если договориться с этим человеком о сотрудничестве… если это вообще возможно… то перспективы для их нового сообщества открывались весьма обнадеживающие.
Эта погоня уже спасла им жизнь. Останься они в метро – и за ними неизбежно пришли бы охотники. А значит, они на верном пути, и останавливаться не стоит. Теперь в метро им возвращаться нельзя. Да и не нужно. Лучше заняться исправлением последствий, за которые несешь ответственность, а там – видно будет.
А еще девушка, которую он видел в видениях уже дважды, и чувствовал все, что чувствует и о чем думает она… Дочь Грешника, черт побери! Какое яростное, цельное сознание. Едва пришла в себя – и никаких сомнений. Лишь жажда мести… Пылающая ярче, чем огонь, опаливший ее кожу в пожаре, где сгинула ее мать… Она жива, и Грешник это знает. Именно поэтому так спешит к Убежищу, чтобы успеть ее спасти.
Но даже Грешник еще не понял, что его дочь – носитель ЦД. И похоже, что там, в Убежище, она такая не одна. Они действительно на верном пути – Грешник сможет вычислить всех, вольно или невольно, как помог уже определиться с Фионой. Главное – успеть вмешаться. А чтобы не было недопонимания, непредвиденных заминок и палок в колеса в какой-нибудь критический момент, придется посвятить спутников хотя бы в часть проблемы.
Так, Соленого отправить в кузов и занять его место. А Наташка пусть с ним и Фёдором потолкует.
– Если Грешник доберется до Убежища Затворников раньше нас… – Продолжая щуриться сквозь снежную порошу, Димка тяжело вздохнул и покосился на Наташку. – Ты ведь тоже это чувствуешь?
– Да. Они умрут. Все жители Убежища.
– А всего-то хотели – перестать быть беглецами, – Сотников горько усмехнулся. – А оно вон как все получается. Знаешь, что Фёдор говорит в таких случаях? Если мечта не сбывается, ее следует уценить. В точку. Нам придется уценить… Грешника. Но самое скверное в том, что я не уверен в результате. Он сильнее нас.
– Послушай… – Наташка зябко поежилась, передернув худенькими плечами, словно ледяной ветер забрался ей под куртку. И рассердилась на себя, заставила договорить – резко, решительно, прогоняя сомнения прочь. – Я постоянно думаю о том, что случилось на Новокузнецкой. Возможно, в этой погоне нет необходимости. Есть вероятность, что мы можем достать Грешника прямо отсюда. Ведь я смогла найти тебя на Северной, не сходя с места. Из лазарета. Понимаешь, о чем я?
Димка пораженно глянул на девушку, не зная, что ответить. Ему крайне не понравилось это предложение, но он понимал, чем оно вызвано. Она упрямо считала себя в ответе за все, что произошло после инициации Грешника. Но виноваты были оба. И не виноваты ни в чем.
– В мир мертвых ведут разные пути, – продолжала Наташка с внутренним ожесточением. – И все они пересекаются с миром живых. В любой точке пространства и времени. Время нам вряд ли подвластно, слишком мало мы еще умеем, но… Мы инициировали мертвеца, ты ведь это уже понял? Он должен был уйти из нашего мира, а мы вырвали его из лап смерти. И думаю, что в наших силах вернуть его обратно.
– Замолчи! – сталкер порывисто подался к девушке, взял ее лицо в свои ладони, заглянул в глаза, наполненные беспокойством и тоской. И понял, что, несмотря на ужас от собственного предложения, она готова это сделать. – Ты и так едва не умерла, хотя находилась от меня в нескольких десятках метров! А здесь – километры! Опоздай я еще хоть на минуту… Я точно знаю, что нам больше нельзя туда попадать. Нам обоим. Нет, Наташа. Пока все возможности не исчерпаны, Реальность Потерянных душ – место не для нас. Иначе, боюсь, мы сами там останемся навсегда.
– Но на крайний случай… стоит учитывать эту возможность, – Наташка упрямо встряхнула головой.
– Мы справимся сами, – отрезал Димка. – Без помощи мертвецов.

* * *

Мир утонул в снежной круговерти сразу, как только пересекли проспект Андропова и ступили на лед Кожуховского затона. Температура воздуха ближе к вечеру ощутимо понизилась, и хлеставший в лицо ветер колюче обжигал кожу. Вот уж где пригодилась маска. И без того смутно проступающие из метели очертания заброшенных зданий окончательно стерлись за густыми завихрениями из белых хлопьев, а затем остались далеко позади. Ни берега, ни развалившихся от времени и непогоды береговых построек – только снег, лед и пустота. И стойкое ощущение, что ты путешествуешь не в сердце разрушенного города, а по какой-то дикой пустоши, где никогда не ступала нога человека.
Совершенно непонятно, как бродяги ориентировались, ведь ни черта не видно дальше пяти-шести шагов, еще и темнеть начало – но вели отряд уверенно.
Поляков намеренно шел последним.
Ноги двигались автоматически, выбрасывая вперед одну лыжу за другой, лыжные палки глубоко пробивали присыпанный свежим снегом наст, ровный бег не мешал мыслям. Дыхание вырывалось из выходных клапанов маски белыми струйками пара с ритмичностью хорошо отлаженной машины. Здесь, в арьергарде, легче присматривать за всеми сразу. Чтобы никто не отстал. Не сбежал. Он хорошо чувствовал настроение этих людишек с Новокузнецкой. Неизвестность, куда он их гнал, морально выматывала сильнее метели. А еще всех живо интересовало, куда подевался Фикса. Грешнику пришлось поднапрячься, но он заставил их заткнуться и топать туда, куда он укажет. Надавил мысленно, и сразу сильно пожалел. Куда только подевалось хорошее самочувствие, ощущение плещущейся через край энергии. Он не ожидал, что последствия окажутся настолько болезненными – виски и лоб разламывались от дикой боли не меньше получаса, а глаза застлало багровой пеленой, окрашивая мир в цвета крови. Самое паршивое – мысль использовать одну из «батареек» для подзарядки почему-то вызывала тошноту, инстинктивное отвращение. Выходит, и здесь перебор? Перестарался на станции? Наверное, существует некий предел насыщения, и если берешь больше, чем можешь усвоить, то… То потом чувствуешь себя вот так паршиво, как он сейчас.
И все это время, пока боль не утихла, ему приходилось двигаться, не подавая виду, что с ним что-то не так. Стоит этим горе-воякам почуять слабину предводителя, и сразу разбегутся, как тараканы.
Впрочем, подопечным было не до него.
Трое-четверо братков держались еще более-менее, а остальные основательно выдохлись, не помог и двадцатиминутный привал. И прошли-то после него всего около трех километров. Раньше других, конечно, уставали обладатели снегоступов. Чтобы держать темп, им приходилось прикладывать больше усилий, чем лыжникам. Мда… В любом случае физическими упражнениями они себя явно не утруждали. Сидели на своей станции, живя одним днем. Бабы, карты. Бухло. Спивались, деградировали. Теряли человеческий облик… А самых опустившихся вышвыривали на Северную, пополняя ряды морлоков… Неудивительно, что они так стремительно теряли силы.
Жалкая жизнь жалких людей.
Прямо злость вскипает в душе, когда подумаешь, что это сюда собиралась уйти Фиона, здесь хотела найти свою судьбу.
Хотя, если уж быть справедливым, не везде дела обстоят так, как на Новокузнецкой. По слухам, есть и более благополучные островки цивилизации. Полис, Торговая Ганза, Бауманский Альянс, Арбатская конфедерация, Четвертый Рейх, Содружество ВДНХ… Сколько нелепых, до смешного громких названий, за которыми прятались горстки людей, сумевших хоть как-то организовать свою жизнь под землей, придать ей видимость порядка и смысл существования. Это ему просто так повезло оказаться именно на Новокузнецкой… А ведь действительно повезло. Будь население Новокузнецкой более организованным, более цельным, да хотя бы более многочисленным, возможно, ему и не удалось бы так быстро сломить их волю.
Да плевать на этих людей! Главное, что с каждым шагом он становится все ближе к дочке. И момент, когда он сможет свернуть Храмовому шею, тоже приближался, будоража кровь предвкушением. Левый берег сейчас тянулся параллельно где-то в сотне метров, невидимый за метелью, на сушу собирались выйти только километра через полтора, протопав по льду до цепочки шлюзов. Эти шлюзы когда-то поддерживали нужный для судоходства уровень воды, перекрывая несколько водяных рукавов, а теперь давно разрушены, уровень воды опустился, а берег, соответственно, стал гораздо круче. Сразу после шлюзов широкое русло совершало крутой поворот, почти разворачивающий течение в обратную сторону – оттуда с рекой дальше им не по пути. Но это и не нужно – еще километра три-четыре по городу, и будут на месте. Казалось бы, плевое расстояние, какие-то несчастные километры. Да вот не так-то просто двигаться по рыхлому снегу, в метель, в любую минуту ожидая нападения зверья.
Интересно, сумели затворники восстановить проводку к «пугачам»? Даже если и так, это им не поможет. Инфразвук – штука крайне опасная, но всегда существуют обходные дороги. Грешник недаром отвечал за безопасность убежища столько лет, изучил каждый его закоулок. Даже Храмовой не подозревает, сколько второстепенных ходов ведет внутрь. Человек, который его строил, определенно старался перестраховаться во всем. Это же надо такое провернуть под носом у московских властей – проложить оборудование геотермальных установок вдоль железнодорожных линий до русла реки, без всякого разрешения на стройку! Просто воспользовался плановой заменой старой теплотрассы, подкупил рабочих и внес свои коррективы, тем самым обеспечив убежище автономным энергообеспечением, исправно функционировавшим до сих пор.
По приказу Храмового все лишние ответвления, ведущие на поверхность, заблокировали. Произошло это примерно на пятом году жизни затворников в убежище, когда к ним в гости начали настырно лезть бесконтрольно расплодившееся псы – побочный продукт многомиллионного когда-то города, значительная часть населения которого была владельцами домашних питомцев всех мастей и пород. Эти-то собаки и превратились в настоящий бич для выживших людей. «Пугачи» сконструировали значительно позже, что решило проблему на долгие годы вперед, а поначалу пришлось воспользоваться бетонными блоками и цементом. Ну а там, где не хватило цемента, поработали взрывчаткой. Но парочку тайных проходов, пусть и не таких удобных, как уничтоженные, Поляков позже все-таки нашел. Докладывать Храмовому не стал, считая, что перестраховка перестраховке рознь. «Пугачи» работали исправно, и раз проблем до сих пор не возникло, то стоило эти проходы оставить на черный день. Вдруг возникнет ситуация, когда пришлось бы экстренно эвакуироваться из подземелья. Пожар, наводнение, обвал, прорвавшиеся мутанты, в конце концов…
Грешник сдержал злой смех. В бессчетный раз остервенело оттолкнулся лыжными палками, взбивая снег и посылая тело вперед. Да уж, кто бы мог подумать, что ему самому придется искать способ прорываться в Убежище снаружи. Так что план, как действовать на месте, уже созрел. Главное – добраться.
Что за черт…
Какая-то неясная тревога сбила ход мыслей. А затем он ощутил слабый толчок, словно что-то массивное там, под ногами, коснулось снизу льда. И тут же послышались крики и мат.
Поляков резко поднял голову, пытаясь разглядеть сквозь бьющиеся в стекло маски снежинки, что там впереди произошло. Цепочка поломалась, несколько людей сбились в кучу, что-то делая на снегу, а те, кто ушел вперед, теперь остановились и встревоженно оглядывались.
Поляков заторопился, бесцеремонно оттолкнул с пути замешкавшегося боевика, заставив его с матом зарыться башкой в снег. И сразу увидел метровую полынью во льду, где в черную зимнюю воду выше пояса провалился незадачливый Точило. От полного погружения, похоже, спасла лишь реакция – браток успел лечь на край полыньи грудью и раскинул руки, стараясь тем самым распределить вес тела по как можно большей площади. Автомат, вылетевший при падении из рук, валялся рядом, а гранатомет все еще висел на спине, наполовину окунувшись вместе с хозяином и добавляя утягивавшего под воду веса.
– А, сука, аа… сука! Да мля, снегоступы за что-то зацепились! – заполошно орал несчастный. – Тяните, братишки, промакааааю!
Подоспели Горелка с Заикой. Плюхнувшись в метре от края на живот, Заика протянул потерпевшему приклад своей винтовки, а когда тот ухватился, уже в четыре руки с Горелкой выдернули его из воды и поставили на ноги.
– Как тебя угораздило, Точило?! – раздраженно напустился следопыт на «утопленника», с которого ручьем текла вода. – Еще и снегоступ утопил! И что с тобой делать-то теперь?
– Да иди нахрен! – в сердцах заорал в ответ Точило, и без того дальше некуда раздосадованный видом промокшей почти до подмышек одежды – налетевший порыв метели тут же облепил ее снежной коростой, заставив братка передернуться от леденящего озноба, пробиравшего его от ног до самого нутра, причем холод быстро распространялся по всему телу, поглощая тепло. – Я и с одной лыжей быстрее тебя доскачу!
– К-куда? Д-до восп-паления л-легких?! – усмехнулся низкорослый и худосочный, но удивительно выносливый Заика, который, пожалуй, единственный из всего отряда держался наравне с бродягами.
– Вот-вот, – Горелка озабоченно покачал головой. – Из-за тебя теперь привал придется делать, сушить недоумка! Замерзнешь нахрен, морозит-то к ночи все сильнее!
– А ты свои портки отдай, вот и не придется волноваться!
Поляков резко остановился, не дойдя до полыньи десятка шагов. Неестественность происшествия его насторожила. До сих пор лед на всем протяжении был крепким, река промерзла основательно, и путь по ней считался безопасным. Если не заметит зверье с берега, то больше вроде и бояться нечего, а в такую метель вряд ли их тут кто-то увидит. И вдруг – полынья. На залетных рыбаков не спишешь, вымерли давно уже и рыбаки и само искусство рыбалки, не те условия. Ответ слишком очевиден, но какого черта этого не замечают остальные? Совсем отупели на своей Новокузнецкой? И почему бродяги так спокойно прошли мимо? Проглядели из-за метели?
Жаркая волна адреналина прошлась по телу, предупреждая о нешуточной опасности.
– Прочь от проруби! – рявкнул Грешник. Воткнув палки в снег, он сорвал с плеча карабин и передернул затвор. – Быстрее, бараны!
– Валите оттуда! – заорал с другой стороны старшой бродяг: вернувшись из авангарда назад и увидев, что происходит, он сразу оценил ситуацию.
Словно откликаясь на его выкрик, лед трескуче загудел от мощного толчка снизу.
Новокузнецкие бросились врассыпную. Несколько человек второпях запутались в лыжах и посбивали друг друга, закувыркавшись в снегу. Точило, чуть замешкавшись, нелепо запрыгал прочь на одном снегоступе.
Вода в проруби вдруг вскипела, фонтаном ударила на несколько метров вверх. Брызги мощным каскадом полетели во все стороны вместе с кусками льда и ошметками мокрого снега. Под их завесой что-то белесое, под цвет мокрого льда, метнулось к блатному, обвило ноги. Рывок, и Точило, едва успев крикнуть, с выпученными от ужаса глазами ушел под лед – вместе с дефицитной трубой гранатомета. Все произошло невероятно быстро. Только что стоял человек рядом с прорубью и вдруг с шумным плеском исчез в бездонной черноте зимней воды, поверх которой теперь равнодушно покачивалось лишь ледяное крошево и всплывали воздушные пузыри.
– Грешник! К берегу! За мной! Быстрее! – продолжал кричать Первый.
Он лишь на несколько шагов отстал от своей пятерки, уже устремившейся к берегу, совершенно невидимому сейчас за снежной круговертью. Но можно было не сомневаться, что бродяги и сейчас не ошиблись с направлением.
Новокузнецкие, поначалу кинувшись кто куда, сориентировались на голос и повернули за бродягами.
Грешник тоже не стал оглядываться, закинул «Сайгу» за спину, схватился за палки и заработал ногами, стараясь не потерять из виду исчезающих в метели бродяг. Когда приходится срочно спасать шкуру, не время выяснять, что за тварь затаилась под водой. Снегоступы для большинства превратили бегство в чертовски трудное занятие. Движения братков выходили страшно неуклюжими, из-за свежевыпавшего снега рыхлая поверхность не держала, проседала под каждым шагом, но без снегоступов вообще труба – увязли бы по колено. Больше повезло тем счастливчикам, у которых оказались лыжи, – они заметно вырвались вперед.
Грешник тоже обогнал многих.
Мощные толчки подо льдом не утихали, заставляя гудеть и трещать ледяное полотно по всей ширине затона. Полякову казалось, что что-то массивное бьется там, в глубине, прямо под ним, собираясь проломить лед и вцепиться ему в ноги. Странно, но он не чувствовал страха. Вместо него его охватил какой-то злой азарт – успеет ли он спастись на этот раз, или судьба все-таки возьмет затянувшийся реванш.
За сотню метров, которую пришлось преодолеть до суши, на поверхность так никто и не вырвался – то ли лед оказался слишком крепким для неведомой твари, то ли на самом деле она не собиралась нападать, удовольствовавшись одной жертвой, и просто забавлялась, прогоняя незваных гостей из своих владений.
Выскочив на берег, взмыленные и запыхавшиеся братки по большей части после такой пробежки попадали в снег без сил. На ногах остались лишь следопыты, более привычные к пешим путешествиям, да бродяги, но и те старались отдышаться, стянув на шею или на затылки запотевшие маски.
– Не расслабляться! – сорвав маску, рявкнул Грешник так, что казалось, вокруг него взвился падающий снег. – Горелка, проверить оружие, пересчитать людей!
– Хорошо… босс, – хмурясь, кивнул Горелка. – Будет сделано.
Убедившись, что следопыт начал пинками поднимать и строить братков, Поляков оглянулся на реку.
На берег выбрались двое запоздавших новокузнецких и через десяток шагов тоже рухнули в снег.
Убедившись, что опасность миновала, Грешник уже не спеша осмотрел место, в котором они оказались. Скверная видимость не позволяла толком различать детали, но он все же разглядел прилегающие к крутому береговому склону развалины какого-то длинного строения, заросшие лиственным лесом и кустами. Под некоторыми сугробами, разбросанными среди деревьев, угадывались остовы машин. Но не похоже, чтобы здесь когда-то пролегала дорога – слишком много невысоких холмов, тоже покрытых зарослями.
– Бывшая свалка, – остановившись рядом, хриплым после пробежки баском подтвердил старшой бродяг. – Металлолом в этом районе когда-то складировали. Обычно здесь безопасно, но…
Грешник врезал с разворота. Хрустнули костяшки пальцев. Сбитый с ног ударом в челюсть, бродяга рухнул спиной в снег.
– Безопасно, говоришь? – зло зашипел он, шагнув к ошеломленно замершему Первому. – Так же безопасно, как на льду? И поэтому я по твоей милости потерял гранатомет?
Первый опомнился быстро, вскочил, сердито уставился на Полякова, обеими руками вцепившись в автомат. Но направлять на обидчика ствол не стал, лишь резко бросил:
– Да не было никакой проруби! Остынь, черт тебя дери! Там всегда было безопасно! Мы ничего не знали об этой твари!
– По-твоему, эту тварь принесло лично ради меня?! – снова рявкнул Поляков, не обращая внимания на подбежавших к Первому четверых компаньонов и их осуждающие взгляды. Окружив старшого, они встали так, чтобы ударить его еще раз Поляков не смог.
– Пора бы уже привыкнуть, Грешник, – щурясь от летевшего в лицо снега, жестко заговорил старшой, – что в нашем мире за последние двадцать лет нет ничего привычного. Никогда нельзя предугадать, что случится в следующую минуту…
Едва начавшуюся ссору перебил пугающе близкий вой. Бродяги обеспокоенно переглянулись.
– Вот об этом я и говорю. Разборки потом, Грешник. Клыканы слишком близко, нам нужно как можно быстрее добраться до ближайших зданий, а до них еще метров двести. – Первый кивнул на тянувшиеся по берегу сплошные заросли. – Когда-то здесь находился сквер, а теперь сам видишь, как разрослось. Если прихватят нас в лесу, хорошего не жди. На Автозаводской стая оставалась большая. Очень большая.
– Хочешь сказать, именно этих тварей мы сейчас и слышим? – Грешник недовольно вздернул брови. – А кто-то, помнится, говорил, что мы оставим их в стороне.
– Я им маршруты не прописываю, – уклончиво ответил Первый. – И за все на свете ручаться не могу.
Больше не говоря ни слова, он развернулся и двинулся сквозь лесок, прокладывая снегоступами дорогу между стволов. С потревоженных ветвей посыпался снег, а порывы наполненного снежной крупой ветра уже через несколько метров начали стирать его фигуру из виду. Компаньоны двинулись следом. Поляков посмотрел в сторону новокузнецких – те скучковались вокруг своих следопытов, Горелки и Заики, с угрюмым видом наблюдая за ссорой, но не вмешиваясь. Грешник мысленно чертыхнулся. Дав волю гневу, он ослабил контроль, и теперь чувствовал нарастающую в этих людях враждебность.
– Особое приглашение нужно?!
Окрик их встряхнул, словно накинув на каждого невидимую уздечку. Они зашевелились, Горелка кивнул своим и двинулся первым, по уже протоптанной бродягами тропе, которую быстро засыпал летящий со всех сторон снег. За ним один за другим потянулись и остальные. Грешник натянул на лицо маску, подхватил лыжные палки и пристроился замыкающим.
Пробившись через лес, отряд выбрался на относительно открытое пространство. Снег падал все гуще, взвихряемый резким порывистым ветром, видимость продолжала ухудшаться, хотя казалось, что дальше уже некуда. Грешник завертел головой, пытаясь хоть как-то осмотреться. Впереди себя он видел не больше трех-четырех человек, растянувшихся цепочкой, остальных поглотили снежные вихри. С двух сторон бывшего шоссе подступали густые заросли – сюда топоры людей из метро так и не добрались, слишком далеко от точек выхода на поверхность, и растительность все больше захватывала жизненное пространство. В этом районе города всегда было много зелени и до Катаклизма, но теперь за ней не приглядывали городские службы, не мешали разрастаться бесконтрольно. Еще несколько лет, и это шоссе окончательно скроется под лиственным покровом. Пару раз, когда ветер внезапно менял направление, из снежной завесы проступили угрюмые коробки заброшенных многоэтажек, тянувшихся вдоль улицы метрах в двадцати от дороги.
На перекрестке, как только они свернули направо, и полуразрушенные здания подступили немного ближе, потеснив придорожные скверы, Грешник вдруг узнал улицу, по которой они двигались. Шоссейная. Именно так и пролегал маршрут его бегства из Убежища. Хотя он почти и не помнил, как прошел весь этот путь, погруженный в свои мысли и сжигаемый горем от гибели семьи, но что-то в памяти все-таки осталось.
Изгибаясь ленивой змеей, эта улица тянулась на несколько километров. Больше сворачивать не придется, она доведет их до цели. И осталось не так уж много. Отлично. Может, бродяги больше и не нужны? Его беспокоили люди в отряде, намерения которых по-прежнему не мог прочесть. Из-за них в любой момент может что-нибудь пойти не так, ведь неизвестно, что у них на уме. Стоит нажать на новокузнецких, и все будет сделано быстро – пятерым, какими бы они опытными ни были, от полутора десятков стволов не отбиться, да еще если застать врасплох…
Где-то впереди ударил выстрел, приглушенный шумом ветра. Застрочили автоматы, закашляли ружья. Черт, что за фигня, он же еще не решил!
Не успел Поляков схватиться за карабин, как стрельба закончилась. Чертыхаясь, он устремился вперед, чтобы выяснить причину переполоха.
Когда снежная круговерть расступилась, взгляду открылась окровавленная туша шилоклюва – инерция скорости и веса протащила рухнувшую под шквалом пуль тварь почти на середину дороги, взгромоздив перед зверем вал из снега и измочаленных веток. Грешник подошел ближе, заставив расступиться окруживших зверюгу новокузнецких, ради предосторожности все еще не сводивших с нее стволов. Голова и мощные костистые лапы шилоклюва еще дергались, загребая снег, но тварь явно подыхала, лишние патроны тратить уже не стоило.
Грешник впервые видел шилоклюва так близко – недалеко от Убежища. В редкие сталкерские выходы он чаще замечал клыканов, и то старался наблюдать за ними издалека – чрезмерное любопытство губит идиотов, а Поляков себя идиотом не считал. Скользнув взглядом по широкому следу зверюги и обнаружив слева от обочины пробитую дыру в зарослях, он хмыкнул, чувствуя невольный холодок внутри при виде такой силищи – шилоклюв пронесся сквозь препятствие пулей, стряхнув с кустов снег и словно дубиной обломав ветки потолще. Ну и здоровенная же тварь! Инстинкты буквально вопили об опасности, не позволяя приблизиться вплотную. Да уж, природа и до Катаклизма была весьма изобретательна, множество причудливых зверей водилось на планете, а после Катаклизма фантазия неведомого фотошопера разгулялась не на шутку. Шилоклюв похож на курицу-переростка, только клюв длиннее, чем у цапли – костяное шило не меньше метра, туша размером с небольшую лошадь, а броня как у… да черт его знает, как у кого, до катаклизма таких тварей не водилось. По цвету серый, как носорог, только носорогу далековато по прочности кожи до этой пташки: окостеневшие перья, сросшиеся в бугристый панцирь на наименее подвижных участках тела, брали не всякие пули. Но дружными усилиями тварь все-таки превратили в фарш из мяса и костей.
– П-повезло, – обронил Заика, опасливо покосившись на Грешника, от облика которого ощутимо несло злобой из-за очередной заминки. – С-снег г-глубокий. В-вовремя з-заметили. В-видимо, одиночка, не в-видно д-других.
– Увидишь тут, – проворчал Горелка. – Снег валит, как из ведра. Да и ночь на носу.
Грешник сухо кивнул, понимая, о чем речь. Излюбленная тактика шилоклювов – разгоняться до безумной скорости по прямой, причем на разгон этот тварям хватает нескольких метров. И когда такое костяное шило вонзается в жертву, не выдерживает никакая защита – даже бронежилет рвется как бумага. Спасти может только упреждающий выстрел на поражение, или резкий отскок в сторону, с пути монстра.
Еще несколько братков обеспокоенно забормотали что-то в свои маски, переглядываясь и жестикулируя, но Поляков усилием воли живо заставил их заткнуться и присмиреть. Мнение ходячего расходного материала его не интересовало. Он даже лиц их не запоминал. Намеренно. А их личные истории, вторгшиеся в его память без спроса, уже стер. Оказалось, это не так уж сложно, просто нужно было разобраться в себе и своих новых возможностях.
– Никто не пострадал? – сквозь зубы процедил Грешник.
Большинство отводили глаза, опускали головы, не в силах выдержать его жгучий взгляд. Казалось, в расширенных из-за недостатка света зрачках Грешника дышит сама тьма.
– Все целы, – едва слышно из-за шума ветра и отдаления отозвался Первый, из группы бродяг, скучившейся в нескольких шагах от новокузнецких. – Пора двигаться. Нельзя стоять, звери хорошо чуют запах крови.
– Ну тогда какого черта встали?! – Поляков рявкнул вполголоса, не желая привлекать еще какую-нибудь живность. – Двигайте лыжами, мать вас за ногу! Шевелитесь!
Толпа братков всколыхнулась и снова замерла, когда Горелка выступил вперед, поднимая автомат и наводя ствол на Полякова.
– Мы вот что решили, Грешник, – угрюмо начал следопыт, борясь со страхом в душе. – А не пошел бы ты со своим Убежищем в жопу. И хабар, который ты там собираешься взять, тоже можешь туда же засунуть. А с нас хватит! Мы идем обратно!
– Здесь решаю я! – резко оборвал Поляков.
– Д-да н-неужто? – Заика встал рядом, тоже поднимая ствол, а глядя на него, и остальные братки снова зашевелились, вкидывая оружие. – А к-как т-тебе т-такой массовый аргумент?
На Полякова вдруг снизошло странное спокойствие: словно десяток стволов, готовых в любую секунду от малейшего неосторожного жеста и слова изрыгнуть огонь, нацелены совсем не на него. Бунт все-таки начался. Что он упустил? Их что, нужно убивать каждый пройденный километр по одному, чтобы держать в страхе? Или просто его силы, как и у этих людей, начали иссякать? Ничего, это поправимо. Потому как сейчас он снова чувствовал знакомый голод, а мысль о «батарейках» уже не вызывала тошноту, совсем наоборот. Разве что в груди и висках нарастала боль, колола острой иглой и стучала молоточками. Но это, скорее всего, тоже от подступающей усталости…
– Да кончай его, и всех делов-то! – сорвав маску, заорал обросший до глаз мужик лет пятидесяти, торговец оружием с Новокузнецкой.
Крикун был как раз одной из «батареек», и Поляков выбрал его, потянулся к нему, словно невидимой рукой…
Левую скулу будто опалило раскаленным ветром. Поляков резко повернул голову. Громко затрещал кустарник слева от дороги, взвился взбаламученным облаком сбитый с веток снег. Словно разрывы гранат прошлись по зарослям – раз, два, три… темные туши шилоклювов вырвались на дорогу спортивными болидами, пролетая дистанцию до людей в считанные мгновенья, и врезались в толпу.
Грешник прямо на лыжах отпрыгнул в сторону, заваливаясь на бок. Воздух пронзили отчаянные крики, громыхнули выстрелы. Рухнув на спину, Сергей вскинул автомат, выцеливая ближайшую тварь…
Что за черт… Его восприятие как-то странно поплыло – все двигалось как в замедленной киносъемке. Группу братков разметало, шилоклювы прошли сквозь них, как сквозь строй оловянных солдатиков. Заика, так и не успев вскинуть снайперку, умер мгновенно – клюв одной из тварей ударил его в живот и, уже красный от крови, вышел из спины. Поляков ощутил его смерть, как погасший огонек задутой свечи. Торговцу повезло меньше – пытаясь отпрыгнуть, он подставил несущейся твари руку, и костяное шило срезало ее по плечо, как бритвой, ударом тела отшвырнув изувеченного человека в сторону. Именно в этот момент состояние мгновенности Полякова и настигло. Все почти остановилось. Почти. Казалось, он может теперь разглядывать все до мельчайших подробностей, не заботясь о времени. Даже оторванная рука несчастного повисла в воздухе и почти незаметно двигалась вниз в ореоле из брызг крови, чтобы через целую вечность упасть наконец на снег.
Но и тело стало неуклюжим, оно не успевало за сознанием Полякова, за его желаниями, за полетом его мысли. Он лежал, вскинув автомат, и ждал, когда проклятый палец, преодолев сопротивление тугой, как автомобильная рессора пружины, наконец нажмет на спуск. Даже движение глазных яблок почти прекратилось. Только мозг работал в форсированном режиме, выделяя приоритеты. Такой шанс нельзя было упустить, Сергей чуял, что это временное явление. И нужно быть готовым, когда все вернется в норму.
Два шилоклюва, прорезав толпу и разбросав новокузнецких, размытым кадром замерли в развороте на противоположной обочине – шеи выгнуты, рудиментарные крылья встопорщены, из-под когтистых лап летит снег, снежное облако с задетых тушами веток повисло туманом. Третий все еще торчал посреди дороги, замедлившись из-за тяжелой ноши на клюве. Кто-то из блатных катился по снегу, отброшенный ударом, кто-то в панике стрелял вслепую, кто-то просто сорвался, пытаясь убежать от смертельной опасности. Раскатанные в протяжный звон крики, вытаращенные в страхе глаза за стеклами масок, руки, терзающие оружие в тщетной попытке успеть – успеть выжить. И все это на фоне медленно текущих, словно водяные струи, снежных вихрей.
Поляков чувствовал, как утекает жизнь из «батарейки», невольно потянулся, впитывая ее в себя…
И реальность снова ожила. Автоматный и ружейный огонь ударил по ушам, перемежаемый человеческими воплями. Автомат в руках Полякова наконец проснулся, и короткая очередь полоснула ближайшего шилоклюва по костяной башке, разбрызгав глаз и поразив мозг. Тварь кувыркнулась и с треском зарылась в кусты, утащив труп Заики с собой. Спину и бок второго вспороли сразу несколько очередей, так и не дав закончить разворот – передумав, зверюга рванула сквозь кусты прочь, только ее и видели.
А третий шилоклюв, развернувшись, бросился на Грешника, когда он пытался встать. На этот раз время не захотело ему подчиняться. Чтобы проскочить десяток метров, хищнику требовалась всего пара секунд. Из-за лыж, сковывавших движения, Поляков замешкался и опустил автомат. Он видел устремленный на него взгляд темных холодных глаз зверя, костяное шило, направленное ему в грудь, и понимал, что уже ничего не успевает сделать. И тогда он крикнул мысленно, вкладывая в свой крик ярость обреченного:
– Да сдохни, тварь!
И что-то произошло. Словно что-то темное рванулось наружу, из глубины души, пропитанной горечью, яростью и жаждой разрушения. Крик ударил не хуже картечи, прокатившись вокруг Полякова невидимой, но ощутимо давящей, выворачивающей наизнанку волной. Глаза зверя лопнули, словно переспелые виноградины, лапы подогнулись, и тяжелая туша плюхнулась на дорогу, по инерции пару метров проехавшись по снегу. Клюв замер возле ботинка Грешника.
С трудом оторвав взгляд от зверя, Поляков поднял голову. Его шатало как пьяного. Руки тряслись, автомат выскальзывал из непослушных пальцев. Голова раскалывалась от боли, пульсирующей в висках и затылке; казалось, если он сделает хоть одно неосторожное движение, то его череп взорвется от распиравшего изнутри давления.
Половина из новокузнецких валялась на снегу.
Половина из них была мертва.
И погибли они отнюдь не из-за атаки зверья.
А вот бродяг не было ни среди живых, ни среди мертвых. Вот же сучары… Они знали! Знали, что шилоклюв не один, что где-то рядом гнездовье тварей, и дождавшись подходящего момента, тут же свалили! А без них новокузнецкие ни черта не успели сделать. Слишком увлеклись мыслью о расправе над предводителем и возвращении домой.
Ну и черт с вами, пропадите вы пропадом…
Поляков глубоко вздохнул, затем еще раз. Ему срочно нужна «батарейка». Еще одна. И осталась последняя, потому что трех из пяти он только что без всякой пользы для себя убил сам. Кто ж знал…
Взгляд остановился на Горелке – следопыт кое-как поднялся на ноги, тоже пошатываясь после удара Полякова, и очумело тряс головой, обхватив виски ладонями. При падении его шапка слетела, и воинственно торчавший на крупном угловатом черепе «ирокез» пламенел яркой рыжиной на фоне летящего снега. Следопыт был ближе всех к Полякову, но выжил. Сильный человек. Чертовски стойкий. И чертовски упрямый. Планы редко выполняются так, как задумываются, всегда приходится вносить корректировки по ходу развития событий.
Когда Горелка поднял взгляд, затуманенный безумной болью, Поляков уже стоял перед ним.
– Извини, браток, – Грешник усмехнулся, кладя растопыренную пятерню на шею мужика. – Сам понимаешь… Выживает сильнейший.

Глава 16
Успеть раньше смерти

– Бери левее! Левее бери, говорю! К берегу, к берегу давай!
Димка орал изо всех сил, прижавшись к спине водителя.
Мешало все – рев двигателя отчаянно несущегося квадра, защищавшая от ветра маска на лице и плотный капюшон на голове Кирпича, сквозь который и приходилось кричать тому в ухо. Да и метель уже разошлась всерьез – все вокруг кипело от снежных вихрей, захвативших окружающий мир под прикрытием наступающей ночи. Несмотря на дополнительные щитки, закрепленные умельцами с Новокузнецкой по сторонам ветрового стекла, снег хлестал из-под передка гусениц с такой силой, что оба человека на сиденье давно уже превратились бы в снеговиков, если бы постоянно не отряхивались.
Но главной опасностью сейчас были не снег, холод, пронизывающий ветер и быстро сгущавшаяся тьма.
Началось все внезапно. Ничто не предвещало беду. Сперва подо льдом прокатился мощный гул, а затем вся поверхность застонала и затрещала, словно река нежданно-негаданно решила проснуться от весеннего паводка, перепутав времена года. Кирпич, и без того гнавший в форсированном режиме, без дополнительной команды выжал из машины все, что смог. Почти пять сотен килограммов составлял сам квадр с подвесками, два седока, да еще прицеп с тремя людьми – более чем приличная нагрузка. И при этом они выдавали почти пятьдесят километров в час. Неудивительно, что движок просто разрывался от непосильной нагрузки. Но экономить на технике сейчас было бы преступной глупостью – что-то невидимое, могучее и определенно хищное гналось за квадром в глубине подо льдом, настигая непрошеных гостей, посмевших забраться в чужие владения.
Треск вдруг усилился, перекрывая вой ветра.
Пытаясь понять, что их преследует, Димка привстал над сиденьем, бросил взгляд поверх обледеневшего брезентового верха кузовка. И как раз в этот момент могучий удар снизу заставил квадр высоко подпрыгнуть на всех четверых гусеничных подвесках, едва не сбросив сталкера на ледовое полотно, расходившееся ломаными трещинами, из которых плескала вода. Уйти под воду зимой – верная смерть. Димка инстинктивно ухватился за плечи Кирпича, а тот, в свою очередь, что-то отчаянно завопив, еще крепче вцепился в рулевые рукоятки, спасая от падения обоих. Среди испуганных криков Соленого и Фёдора сталкер не услышал лишь голоса Наташки, но ее страх и без того когтями терзал ему сердце. Будь это в его силах – он бросил бы всех, лишь бы перенести сейчас Наташку на берег.
Как только восстановилась устойчивость, Сотников снова оглянулся: как раз в тот момент, когда от чудовищно удара позади кузова лед встал дыбом. Толстенные многометровые льдины, раскалывая гладь реки, взлетели в потоках темной воды, словно от взрыва, и с шумным плеском обрушились обратно. Что-то серое и быстрое мелькнуло среди льда, с бурлением погружаясь в воду, уходя вглубь, чтобы в следующий момент снова взорвать пушечным ударом снизу очередной пласт льдин.
Крутой береговой склон возник из снежной свистопляски неожиданно.
Кирпич не успел ни сбросить скорость, ни переключить передачу на пониженную. Зубодробительно подпрыгнув на кочках, квадр стремительно рванул вперед и вверх, и по угрожающе возрастающему крену Димка отчетливо понял, что техника сейчас опрокинется и подомнет под собой их всех.
– Прочь из кузова! – надсаживая горло, сквозь вой ветра и рычанье двигателя закричал он. – Прыгайте! Пры…
Налетев на какое-то препятствие под снегом, квадр сотрясся от удара так, что казалось, сейчас развалится на части. Димка услышал какой-то лязг, а в следующую секунду его безжалостной силой уже сбросило с сиденья. Он инстинктивно попытался сгруппироваться, хотя перед глазами все завертелось белыми смазанными полосами. Снег смягчил падение, но зубы все-таки лязгнули, он заскользил на спине по склону вниз, извернувшись и задрав ствол винтовки в направлении реки, откуда исходила угроза. Взгляд выхватил перевернутый кузовок, скользивший рядом вверх полозьями – сорванный брезент зацепился за край и его безжалостно трепало ветром, словно полотнище флага. Где Наташка?! Тут он ее увидел, и от сердца отлегло – девушка замерла на склоне, зарывшись в снег, по ощущениям – цела, лишь немного ушиблась. Толстая снеговая подушка спасла не только его.
Вбив в склон каблуки, Димка сумел остановить скольжение.
Бросился к Наташке, подхватил ее под руку, и уже вместе они постарались убраться как можно дальше от берега. Когда грозная опасность вот-вот отхватит пятки, даже крутой склон с разъезжающимся под ногами снегом не кажется серьезным препятствием. Через пару минут к ним подтянулись, вывалянные как снеговики, Фёдор с Соленым. С края обрыва выметнулась веревка, брошенная Кирпичом. Металлическая сцепка, которой поддон крепился к «хонде», лопнула во время удара, что и спасло квадр от опрокидывания – избавившись от лишней тяжести, машина пулей преодолела склон, а удачливый следопыт оказался единственным, кто совершенно не пострадал от падения.
Отдыхать было некогда – минут десять ушло на возню с кошкой из рюкзака Соленого. После нескольких неудачных бросков кузов зацепили с безопасного расстояния и вытащили на ровный участок наверху. Как назло, пока тащили, брезент окончательно сорвало ветром и унесло прочь, в сторону реки. Искать его было бесполезно. Поэтому занялись тем, что еще можно исправить.
– Не поеду больше в кузове! – Фёдор сердито перекрикивал ветер. – Хоть застрели! Видимость, как из задницы, едва в эту дыру выскочить успел! Еще бы чуток, и звездануло по башке железом!
Пока он вместе с Соленым старался побыстрее примотать кузов к квадру веревками, Димка, опустившись на краю обрыва на колено и вскинув снайперку, высматривал призраки опасности. Наташка, копируя его позу, пристроилась рядом с «калашом». К досаде Сотникова старый друг «Бизон», который прошел с ним огонь и воду, в этой суматохе потерялся. Димка знал, что Фёдор, который за это оружие и отвечал, пока сидел в кузове, расстроился не меньше. Потерялась и медицинская сумка, и рюкзак Сотникова. Но спускаться вниз на розыски имущества – неоправданный риск. Темные пятна воды в тех местах, где был взломан лед, смутно проступали сквозь стелющиеся вихри метрах в пятнадцати внизу. Хотя неведомый преследователь сразу успокоился, как только они выбрались на сушу, оставаться рядом с рекой никому не хотелось. А убраться можно, лишь починив сцепку.
– И как мы теперь поймем, куда ушел Грешник? – продолжая разоряться в полный голос, Фёдор остервенело мотал узлы быстро коченеющими на ветру пальцами. – Нас же вынесло черт знает куда, а в такой метели след не найдешь. А может эта тварь, которая живет в реке, уже сожрала их всех?
– Нет, он жив! – Димке тоже пришлось кричать. – И мы как раз идем по следу!
– Как это, Димон?!
– Им тоже пришлось выбираться на берег раньше времени! – шум ветра прорезал звонкий голос девушки.
– Да уж, к реке больше ни ногой, – едва слышно проворчал Соленый, активно помогая с крепежом Фёдору.
– Кто ж знал-то, – с Кирпича еще не сошел ошалелый вид после экстрима, который им только что пришлось пережить. – Мы ведь каждую зиму по льду возле Новокузнецкой рассекаем, и все спокойно… А теперь все, баста, накрылся безопасный путь. Ёпт! Нужно поторапливаться: траки забиты снегом, могут промерзнуть катки, и тогда с места не сдвинешь.
Вой ветра стирал голос паренька, и не все слова доносились отчетливо, но смысл Димка уловил.
Да, нужно поторапливаться. Он знал, что Наташка успела посвятить спутников в суть произошедших с Грешником изменений, но не ощущал ни сомнений, ни враждебности с их стороны. Казалось бы – прими такую реакцию и радуйся. Но… проклятое «но». Димка давно подозревал, что дело именно в нем, а сейчас его подозрения только укрепились. Каким-то образом люди, с которыми ему приходилось работать, рано или поздно проникались верой в него, в его цели и методы. И его желания становились не в малой степени и их желаниями. Не так, как с Грешником, – тот просто давил, подчинял, ломал… Но что-то подозрительно общее здесь чувствовалось, и это беспокоило не меньше, чем погоня. Последним в их группе, кто больше всех сопротивлялся его влиянию, был Соленый – но и тот сегодня сдался. Единственным, кого «покорил» не он, а Наташка, был Кирпич. Пацан влюбился в нее с первого взгляда, а эта привязанность бывает посильнее прочих. И с этим тоже, возможно, придется что-то делать…
Но не сейчас.
Не время и не место для разговора по душам. Не та обстановка. Каждая минута на счету. Димка совершенно отчетливо чувствовал, что Грешник уже опасно близок к цели, и нужно спешить.
Наконец с крепежом прицепа закончили.
Перед тем как двинуться дальше, перегруппировались.
Димка чувствовал, что от нескольких часов холода и тряски Наташка серьезно устала, а при падении на склоне все-таки сильно ушибла плечо, и теперь удержаться на всем ветрам открытом поддоне прицепа девушке было сложнее, чем остальным. Поэтому искатель поменялся с ней местами. Никто не возражал, хотя мягкое место на сиденье позади Кирпича манило всех без исключения.
– Трогай!
Квадр затарахтел сильнее, из-под гусениц брызнул снег. Димка на ходу вскочил на поддон, ухватившись свободной рукой за изрядно прогнувшиеся прутья каркаса, которые раньше поддерживали брезентовый верх. Фёдор с Соленым уже сидели здесь, тоже уцепившись за подходящие выступы и сгорбившись – ветер хлестал немилосердно. Посмотрев на них, Димка невольно хмыкнул. От его особого зрения сейчас толку было не больше, чем у остальных, – тепловые следы моментально размазывало ледяным ветром, но кто-то же должен смотреть по сторонам. Кирпич занят управлением, а у Наташки просто нет опыта выживания на поверхности. Пришлось трястись стоя. Теперь, когда прицеп лишился брезентового верха, можно было хотя бы выпрямиться в рост.
Квадр разогнался, нырнул в рощу, снова замедлился, пробиваясь сквозь сугробы. Лавируя среди древесных стволов, несколько раз задел их прицепом, обрушив на пассажиров с веток лавины снега, и вызвав негодующее ворчание Фёдора. След, оставленный отрядом Грешника, и впрямь вскоре нашелся – из-за деревьев его заметало не так быстро, как на открытом пространстве реки. А как только выскочили из зарослей на старую дорогу, ориентироваться стало легче – отряд мог пройти только здесь.
Жутковатое открытие ждало группу Сотникова за ближайшим перекрестком: следы недавнего побоища.
Картина из человеческих тел, разбросанных по снегу, создавала гнетущее впечатление. Люди лежали кто как, в самых разнообразных позах: кто на спине, раскинув руки, кто лицом вниз, кто скрючившись на боку. Общим у них было только одно – смерть.
И среди человеческих тел заметно выделялись на общем фоне туши двух шилоклювов.
Все более усиливающийся ветер не способствовал обсуждению того, что здесь произошло, – никаких голосовых связок не хватит, чтобы постоянно перекрикиваться. Да и терять время Димка собирался не больше, чем необходимо для беглого осмотра. Приказав Фёдору и Наташке оставаться на месте, искатель спешно отправился на разведку с Соленым и Кирпичом. Касаться мертвецов он больше не хотел категорически, помня о том, что произошло возле трупа Фиксы. Ощущения, мягко говоря, не из приятных, а он не мазохист. Если эти люди – из группы Грешника, то паренек их обязательно узнает. Да и кем еще они могут быть? Тут и так все предельно ясно.
Еще один труп шилоклюва Димка заметил в изломанных кустах на обочине – в «обнимку» с человеком. Осторожно приблизившись, Димка узнал его и без помощи Кирпича – Заика. Видел этого сталкера не только на Новокузнецкой, приходилось сталкиваться по работе на поверхности. Из-под окостеневшего тела монстра виднелось лишь бледное лицо покойника, на котором все еще таял снег, и раскинутые в стороны руки. Холод обязательно возьмет свое, и вскоре все эти трупы укроют саваны снежных сугробов. Если, конечно, еще раньше их не отыщет зверье, чтобы сожрать. Печальное зрелище.
Димка вытянул из кустов рядом с телом Заики СВУ, но обнаружив, что ствол ее безнадежно погнут, отбросил.
Соленый бродил среди трупов вместе с Кирпичом недолго, оба вернулись почти сразу.
– Семеро, – угрюмо доложил Серёга. – Все новокузнецкие. Умерли недавно.
Кирпич, бледный и подавленный, коротко кивнул.
– Но есть что-то странное, – продолжал Соленый. – Следы насильственной смерти только на двоих. Остальные загнулись не пойми от чего. За этим человеком повсюду трупы, Димон. Новокузнецкая. Фикса. Теперь здесь. Мне это совсем не нравится.
«Ты даже не предполагаешь, насколько это не нравится мне», – мрачно усмехнулся Димка.
– Оружие?
– Все забрали. Разжиться нечем.
– Тогда не будем терять время. Кирпич, давай обратно за руль.
Парнишка был только рад убраться подальше от покойников и бодрой трусцой засеменил к квадру.
Что-то мелькнуло на периферии зрения.
Димка повернулся, вскидывая снайперку к плечу, чертыхнулся. Ночной прицел нужно было давно скрутить, сейчас в такой метели от него толку мало, он лишь мешал, ограничивал обзор, но руки как-то не дошли. Пришлось смотреть поверху, чуть опустив винтовку. Он был уверен, что движение в кустах ему не показалось – кожу на лице мелко закололо от выброса адреналина, стало жарко. Предчувствие не могло подвести.
– Димон, да прыгай уже, – окликнул Соленый с кузовка поравнявшегося квадра.
Не обращая на спутников внимания, сталкер прикипел к стволу, чувствуя стойкое дежавю. Что-то эта ситуация ему напоминала… Мертвый перегон. Напряженное ожидание нападения. Вот только видимость хуже, чем там…
– Дима! – предупреждающий крик Наташки вплелся в вой ветра. – Слева!
Резко сместив ствол, Димка выстрелил. Тяжела пуля ударила в грудь зверю, уже летевшему длинным прыжком из-за кустов. Клыкан рухнул перед ним, закувыркался по снегу, и Димка едва успел отскочить в сторону от бессильно щелкнувшей пасти, усеянной острыми зубами. От квадра ударили автоматы Соленого и Наташки, рявкнуло ружье Фёдора. Зверь не успел подняться на лапы – пули вбили его обратно в снег, выпустив дух.
Едва Димка перемахнул на прицеп, как Кирпич газанул, с ревом бросая технику вперед.
С треском ломая кусты, на дорогу выпрыгивали темные поджарые тела, и неслись вслед за квадром. С каждым мгновением их становилось все больше, и вскоре вся дорога позади «хонды» почернела от десятков стелющихся по снегу тел.
Вот же настырные твари, как же они невовремя…
Объяснив скупыми фразами спутникам, чтобы не тратили патроны без команды, Димка вскинул снайперку к плечу, встал поустойчивее. Задача непростая – пол под ногами потряхивало. Сотников прицелился, вызывая тепловую картинку. Розовое марево как бы нехотя проступило отдельными очагами, затем разлилось, охватывая стаю. Долго в таком режиме находиться не стоит, тепловое видение порядком отнимало сил, но если уж стрелять, то наверняка, ведь с патронами у ВСК-94 негусто. Зато пули массивнее автоматных, на Северной ствол себя показал отлично – для зверья в самый раз.
Он помнил про свой фокус, который ему удался возле Автозаводской. Условия, конечно, не такие идеальные, как тогда, когда он сидел на трансформаторной. Но если опять выбить главную псину…
Заперхала снайперка. Димка бил четко, одиночными. Пули прошивали метель, вонзались в черные собачьи тела, заставляя их кувыркаться с визгом боли и негодующим воем. После пятого выстрела стая, словно по команде, брызнула в заросли по обе стороны дороги, быстрые поджарые тела замелькали среди стволов и веток, скрываясь в метели.
Димка раздосадовано опустил винтовку.
Затея не удалась. Клыканы оказались хитрее.

* * *

Метель бесилась, охаживая людей колючими плетями, а сквозь нее сочилась тьма крадущейся ночи, поглощая остатки дневного света. Когда из снежной пелены по правую сторону расплывчато проступили темные громады полуразрушенного храмового комплекса, Грешник понял, что уже почти на месте.
Добрался, черт побери!
Проводников с ними больше не было, но это даже к лучшему – проблема с бродягами решилась сама собой, сейчас не до них. А здесь Поляков уже и сам ориентировался отлично. Пусть метель стерла всякую перспективу, утопив здания и улицы в царящем вокруг хаосе, но хватало и собственной памяти.
Вскоре слева потянулись корпуса технологического колледжа, в классах которого сейчас, наверное, «проникались знаниями» лишь упыри. Справа, чуть впереди, уже виднелась бывшая управа района, после перекрестка за ней располагалась обширная территория бывшего женского СИЗО. А перекресток был забит столкнувшейся двадцать лет назад техникой – из этой кучи металлолома больше всего выделялся проржавевший корпус сдвоенного троллейбуса. Отрадная сердцу картина. Потому что преодолевать этот затор не было ни малейшей необходимости – они пришли.
На перекрестке свернули налево, вдоль бетонного забора, огибающего угловое здание колледжа. Грешник оглянулся на свой поредевший отряд, грубо схватил за плечо ближайшего бойца, подтянул поближе, дохнул в ухо:
– Всем стоять. Передай по цепочке. Горелку ко мне.
Он остановился возле бетонной плиты, вглядываясь через дорогу. Нетерпение жгло, гнало вперед, толкало пробиваться напролом. Но он себя сдерживал: нельзя испортить все сейчас, когда цель так близка. Ветер выл и хлестал по маске, запорашивая снегом, который постоянно приходилось стряхивать перчаткой, чтобы хоть что-то видеть. Чертовски болела голова. Казалось, эта боль навсегда поселилась в его черепе, но за последние километры пути он почти сумел к ней притерпеться.
Через дорогу напротив располагался обширный гаражный комплекс, огороженный глухим забором из гофрированного железа по всем периметру. Чуть левее находились гаражные мастерские и облупившаяся проходная. Там и скрывался вход в тайное убежище затворников. Убежище, много лет служившее ему домом.
Задумавшись, Сергей машинально стянул зубами перчатку, сжал и разжал пальцы, представляя, как хватает за горло Храмового. Спохватившись, тут же натянул ее снова, – ветер сразу накинулся на незащищенную кожу, выстуживая тепло.
Он не опасался ни вражеских наблюдателей, ни «пугачей». Вряд ли их кто заметит в такую погоду, сейчас даже ночной бинокль бесполезен. Все складывалось не так уж и плохо, как показалось после столкновения с шилоклювами и бегства бродяг, когда он потерял большую часть отряда. Да и «пугачи» в метель включать нет смысла. Все зверье сидит по норам, отсыпаясь в тепле. Кроме того, у него откуда-то взялось стойкое убеждение, что они до сих пор выведены из строя. По каким-то причинам Паша Храмовой не сумел привести оборону Убежища в боевую готовность. Видимо, потому что второго Грешника у него нет.
Главное, не наделать ошибок сейчас. Момент истины.
Поляков снова задумчиво оглянулся на людей из своего отряда, замерших безмолвными истуканами под хлещущим со всех сторон ветром. Одежда и маски облеплены снегом, оружие болтается за спинами, как бесполезный довесок. Грешник не знал, как это получилось, понимал лишь, что сделал это именно он. Взрыв ярости, который он обрушил на шилоклюва, задел весь отряд, и пережили его лишь семеро. Но пережили как-то странно, вернее, жутковато. Тот удар словно выхолостил им мозги, лишив личности. Теперь за его «бойцами» нужен глаз да глаз – потому что эти новокузнецкие превратились в послушных, тупых, бессловесных зомби, способных лишь нести оружие и боеприпасы, снятое с погибших, и лишенные всякой инициативы. Да, форменные зомби. По-другому и не назовешь.
Грешник порывисто обернулся: рядом возникла крупная фигура Горелки, нагруженного автоматом и двумя оставшимися гранатометами. Только этот сталкер и не потерял остатков разума. Но и желание сопротивляться воле предводителя у него исчезло начисто. Единственная оставшаяся в живых «батарейка». Грешник тогда едва сумел остановиться, чтобы не выпить его досуха, – он мог еще пригодиться. Да и сейчас едва сдерживался. Потому что знал, что боль обязательно утихнет, как только он заберет его жизнь, но хотя бы один соображающий напарник все еще нужен.
Перебивая голос шум ветра, Поляков заговорил – резко, отрывисто:
– Дальше действуем так. За поворотом слева проходная, но мы пойдем иначе. Есть тут пара мест над забором, где можно легко срезать сетку и перебраться на территорию внутрь по-тихому…
Он осекся – словно жар опалил кожу, вгрызся в плоть, волной пошел по телу, заставив до хруста стиснуть зубы. Поляков инстинктивно дернулся вперед, снова замер, насилу совладав с чувствами. Фиона! Он почувствовал ее боль, его девочка страдала прямо сейчас, пока он тут искал обходные пути! И одновременно понял, что «пугачи» ему действительно не угрожают, Фиона постаралась. Молодец, дочка…
Но теперь она расплачивалась за то, что сумела предоставить отцу безопасный подход. Расплачивалась прямо сейчас. А значит, продумывать маневры нет времени, сойдет быстрый и грубый натиск. Проходную лучше не трогать – мил-друг Паша мог догадаться ее заминировать.
Прервав ненужные объяснения, Сергей сорвал с плеча Горелки один из гранатометов. Откинул заднюю крышку основной трубы, выдвинул внутреннюю до упора, выставив мушку в вертикальное положение. Повернул предохранительную стойку, взводя ударный механизм, вскинул трубу на плечо. Замер на секунду, наводя. При расстоянии в тридцать метров и высоте цели в три даже слепой попадет. Нажал на спусковой рычаг, молясь всем богам, чтобы гранатомет сработал. И тот не подвел. Вздрогнул, фыркнул пламенем и ударная часть, прорезав снегопад, вонзилась в забор. Взрыв отрывисто ударил по ушам, земля под ногами вздрогнула, как живая, яркая вспышка резанула глаза, уже привыкшие к наступившей темноте. Что-то просвистело мимо уха, и Поляков невольно присел, запоздало вжимая голову в плечи. Новокузнецкие продолжали стоять как истуканы, ни на что не обращая внимания. Глянув вперед, Грешник по-волчьи оскалился под маской: от взрыва в ограде обвалилась целая секция, похоже, давно уже державшаяся на честном слове. Неплохо получилось, даже лучше, чем он ожидал. Поляков не собирался рисковать собой сейчас, когда на кону жизнь его дочери, и спасти ее мог только он. Пусть сперва отряд поработает живым щитом, и только тогда придет его очередь.
Выпрямившись, он замахал рукой и зарычал:
– Вперед, вперед! Горелка, гони их внутрь! Никого не щадить! Валите всех, кого заметите!
Но проникновение прошло тихо.
Через несколько минут, двигаясь последним, он уже был внутри, на внешней территории убежища.
Как же здесь все до отвращения знакомо… Память услужливо оживала, по мере того, как взгляд цеплялся за привычные ориентиры. Грешник скользил на лыжах мимо торчавших из снега ржавых труб, поддерживавших проволочную сетку над головой, накрывавшую весь двор. Отсеченный забором ветер заметно успокоился, но снег продолжал валить, словно крупа из вспоротого мешка с манкой – обильно и безостановочно.
Все еще опасаясь засады, он послал бойца за угол одного из гаражей, за которым начиналась финишная прямая. Но их действительно не ждали – прожектора охраны так и не вспыхнули. Поляков усмехнулся, продолжая работать палками и лыжами – Паша действительно не сумел найти ему толковую замену. Зомби с Горелкой не отставали, послушно продвигались вместе с ним.
Из темноты и снежной круговерти проступили очертания входа в бункер. Ведущую к нему дорожку уже полностью засыпало. Расчисткой тут без него и Фионы никто не утруждался. Сплошной бардак. Дверь там крепкая, изнутри перекрывается мощными засовами – быстро без взрывчатки не свернуть. Поляков покосился на сугробы по левую руку – металлические столы, где совсем недавно бродяги выкладывали свой товар для бартера, тоже полностью занесло снегом. Под столами, сейчас невидимые, находились ящики с разным металлическим хламом. Не очень-то подходящее укрытие для его целей, но лучше, чем ничего.
Жестом подозвав Горелку, Поляков забрал у него последний гранатомет. Второй раз подвергать ненужному риску своих людей он не собирался. Впрочем, как и себя.
– Всем в снег. Мордой в снег, кому говорю!
Убедившись, что команда выполнена, он быстро привел трубу в боевую готовность. Прищурился, всматриваясь. Руки от возбуждения подрагивали. Метель, скорее всего, скрыла звук первого взрыва, ведь охраны снаружи нет, а жилое пространство убежища начинается на втором подземном этаже, поэтому вторжение будет для Храмового неприятным сюрпризом. Ведь он сейчас чертовски занят. С Фионой. Терпи, дочка, я уже рядом. Недолго осталось, скоро эта мразь отправится в ад…
Поляков нажал на рычаг.
И ничего не произошло. Он скрипнул зубами, испытывая сильнейшее желание со всего размаха долбануть трубой по столу, разнести ее вдребезги. Но кто его знает, вдруг сработает? В подобном вооружении он разбирался нешибко, сказывалось гражданское прошлое. Поэтому трубу пришлось зашвырнуть как можно дальше в снег и подумать о смене тактики.
Задумчиво оглядев своих подопечных, Сергей вдруг заметил, что один из новокузнецких, невысокий мужик лет сорока, едва держится на ногах. А затем почуял запах крови, и ноздри Полякова возбужденно дрогнули. Что, этот неудачник все-таки словил осколок? Что ж, тем хуже для него. Решение пришло само собой. Натолкав в подсумок несколько гранат из запасов Горелки, он подозвал истекающего кровью человека. Времени нет на всякие выкрутасы, а от осколков тут прятаться особо негде – но это решаемо, когда имеется расходный материал, тем более что все равно скоро дуба даст.
Вцепившись в воротник смертника, он подтянул его поближе и жестко произнес, вбивая приказ в едва тлеющее сознание:
– Задача для тебя простая. Подойдешь к двери, прижмешь этот подсумок в зоне замка. Придави его телом. А затем положишь на него вот эту гранату и выдернешь чеку. Кивни, если понял.
Новокузнецкий равнодушно кивнул.
– Что же ты творишь?.
Поляков резко оглянулся на Горелку, ожег его взглядом, заставив отпрянуть. Надо же, приходит в себя, опять норов проявился. Снова повернулся к мужику, покорно ожидавшему его распоряжений, и грубо подтолкнул его в нужном направлении.
– Сорок шагов до твоего личного рая, братишка. Двигай!

* * *

Помещение перед глазами плыло чернильными кляксами, то наливаясь каким-то призрачным свечением, выхватывавшим очертания предметов, то снова погружаясь в непроницаемый мрак. Забившись под койку, Фиона не могла даже пошевелиться. Тело ее снова предало, как там, в лазарете Костолома. Лишь сердце тяжелыми, отдающими во всем теле толками гоняло кровь, да с трудом работали легкие. Из-за едкого пота, прочитавшего всю одежду, спина буквально прилипла к грязному полу. Скопившаяся под койкой пыль щекотала ноздри, но сейчас у нее не было сил даже чихнуть.
Как же обидно, до слез. А ведь почти получилось…
Отправив Костолома в мир иной, она позаимствовала его одежду – заношенные до дыр джинсы и свитер, после чего незамеченной пробралась в мастерскую, где находилось управляющие схемы «пугачей». И тяжелым разводным ключом, попавшимся под руку, превратила их в хлам. Теперь отец может быть спокоен, ничто не помешает ему вернуться. А затем тем же ключом вышибла мозги поспешившему на шум охраннику – дряхлому старику Бобылеву, который в детстве нередко баловал малышку Фи разными сладостями и дарил игрушки, сшитые его женой из тряпок. Она не знала, что это именно он, пока старик не показался в двери. Ударила наверняка, изо всех сил. И запретила себе сожалеть, увидев, кто стал ее жертвой. Прихватив найденный там же старенький нож, который использовался для технических целей, и охотничье ружье охранника, Фиона снова исчезла как тень, используя все свои знания об устройстве убежища. Смежные двери между помещениями, редко используемые коридоры… Все пошло в дело, чтобы обойти посты. Даже войлочные тапки Костолома пришлись очень кстати – в них удавалось ступать совершенно бесшумно.
Так и не спалившись, она сумела пробраться к кабинету Храмового. План был прост – проникнуть внутрь, дождаться хозяина и прикончить. Не учла лишь одного – что кабинет будет заперт, а взлом замка неизбежно привлечет внимание сверхосторожного Робинзона. Но напротив кабинета находилось еще одно помещение – то самое, памятное. Когда-то здесь устроил засаду ее отец, чтобы застать врасплох заговорщиков, решивших сместить Храмового. Помог этому подонку остаться хозяином положения еще на много лет вперед. А потом помещение использовалось для складирования разного ненужного хлама.
Мысль показалась ей отличной, тем более что боль в обожженном теле уже начинала просыпаться – пока еще несильно, но бок и шею с каждой минутой припекало все ощутимее, что не могло не тревожить. Да и слабость к этому времени, после нескольких часов побега из лазарета, изнуряла все сильнее, ей требовался отдых. А помещение, вдобавок, оказалось не заперто, так что удача ей снова улыбнулась. Напоследок. Едва спрятавшись, девушка поняла, что усталость нарастает пугающе быстро, и постаралась предпринять меры для своей безопасности. Нельзя было позволить людям Храмового застать себя врасплох. А после, прежде чем окончательно лишилась сил, едва успела заползти под полуразвалившуюся металлическую кровать, накрытую проеденным молью матрасом.
Несправедливо.
Ведь она была так близка к цели…
В коридоре послышались шаги, Фиона услышала, как распахнулась дверь в кабинет, затем прозвучал раздраженный голос самого Храмового:
– Чем порадуешь, Колян?
– Не нашли, Паша, – виновато прогундосил «оружейник».
– Больше, надеюсь, никто не пострадал?
– Не, – шмыгнул носом Микса. – Спряталась где-то, не высовывается. Никуда она не денется, найдем. Посты выставлены, жрать захочет, покажет нос, тут мы ее…
– Или она вас, придурки. Что с «пугачами»?
– Глухо. Разбила платы вдрызг, вряд ли можно восстановить. Столько корячились, чтобы проводку протянуть, только пыли зря наглотались…
– Не ной, не надорвался.
– Что же теперь будет, Паш? Ведь без «пугачей» нам здесь не выжить. А починить некому, только Грешник это и мог.
– Ошибаешься. Запасные платы у меня есть, Грешник заранее постарался. Просто не вижу смысла ставить сейчас, пока вы ее не взяли. Так, а что это тут у нас…
Фиона мысленно выругалась, упустив нить разговора. О запасных платах она не знала. Но это ведь не так уж и страшно? Пока они заняты ее поисками, время идет. А отец все ближе. Она это чувствовала всей кожей.
Дверь кладовки вдруг распахнулась от сильного толчка. Свет из коридора широкой полосой упал на пол, протянувшись до предательски торчащих из-под койки тапок. Фиона попыталась схватиться за нож, валявшийся прямо под ладонью, но мышцы почти не отреагировали на импульс сознания. Даже голову не смогла приподнять. Лишь глазные яблоки чуть шевельнулись, и все. Захотелось взвыть от собственного бессилия.
– Пробралась ты ловко, ничего не скажешь, но тянула слишком долго, – донесся из коридора насмешливый голос Храмового. – Что, нездоровиться, милая? Я ж тут трижды проходил, а ты так ничего и не сделала.
Откуда… откуда он знает?! Проклятье… Ноутбук… Как же она забыла! Ведь в коридоре видеокамера, на ноутбук все записывается, любой чих. Что ж у нее с головой, если забыла такие элементарные вещи… Вот дура набитая…
Легкие шаги – явно походка Храмового, значит, он уже в помещении. Почему же не сработала ловушка?! Она явно что-то сделала неправильно, в голове все путалось, вот и ошиблась – то ли нить неправильно протянула, то ли не рассчитала усилие. Уроки отца пропали зря… Нет ничего хуже ощущения полной беспомощности. Фиона пришла в такую ярость, что у нее потемнело в глазах, а внутри от дикого усилия словно лопнула тонкая струнка, и… и пальцы обхватили рукоятку ножа. Жизнь потекла в мышцы тонкой струйкой. Слишком медленно.
– Фу, девочка, куда ж это ты забралась, – брезгливо обронил Храмовой, разглядев ее убежище под койкой. – Там же сплошная антисанитария, а ты и так не в лучшем состоянии. Вот скажи, кто тебя теперь будет лечить, если ты Костолома убила? Так, чего пнями стоите, быстренько достали ее оттуда!
Вот тогда и грянул выстрел – когда кто-то из подручных Храмового сунулся в помещение, торопясь выполнить его распоряжение.
– Она мне ухо отстрелила! Тварь, паскуда, да я ее сейчас! – Колян завизжал, как свинья под ножом.
– Возьми себя в руки, мудила! – зло одернул его Храмовой. – Быстро ее достали, кому сказал! Ничего она вам не сделает!
В четыре руки подручные Храмового моментально выдрали девушку из-под койки, выбили из слабых пальцев нож, бросили на матрас. В считанные минуты грубо прикрутили старыми тряпками запястья и лодыжки к железу, хотя у нее все равно не было сил отбиваться. Зато она отчетливо почувствовала, как в кожу впились жгуты. Как же обидно, что чувствительность так запоздала…
– Микса, тащи из моего кабинета сигару и гильотину. Там же и бинты из ящика для дружка своего прихватишь.
– Чего тащить, Паш? – непонимающе переспросил мужик.
– Хрень, которой я сигары обрезаю, неуч. Проклятье, ни Грешника, ни Жердяя, всему вас учить нужно. Бегом! Ага, вот. – Щелчок зажигалки, ощутимо потянуло табачным дымом. – Займись ухом, Колян, а то пол мне тут замараешь.
– Ты гляди, как смотрит! – злорадно ухмыльнулся Микса. – Волчица, ей богу. Паш, а чего это она едва башкой шевелит? Из лазарета вон как ускакала, еще и человека хорошего придушила, сучка. А теперь с ней что?
– Что, что… У нее зараза, чучело. У них все время так: то суетятся, как белка в колесе, то пластом лежат. Было у Костолома подозрение, да я сразу не поверил. А она потому и выжила на складе, продержалась, пока тушили. Эти твари вообще жутко живучие.
– Что?! – испуганно вскинулся Колян, зажимая ухо быстро пропитывающимся кровью бинтом. – А если мы теперь…
– Цыц! Дурак ты, Колян, и не лечишься. У меня сын болен, и как по-твоему, я заразился? Если не суждено – ничего не случится. А если суждено, хоть башкой о стенку бейся – ничего не поможет, подхватишь, когда и ждать не будешь.
– А зачем же тогда ты их приказывал кончать-то? Если они не так опасны, как все считают?
– А вот это уже хороший вопрос. Страх – хороший стимул для повиновения. Ясно? Стадо нужно держать в ежовых рукавицах. Учитесь оба, теперь вы мои ближайшие помощники. Сделаете все правильно – заживете лучше остальных.
– А бабы? – с жадным интересом поинтересовался Микса.
– Будут и бабы. Не эта, не пялься так откровенно. У Борова и Жердяя жены остались, сами разберетесь, кому какая достанется…
– Ты… ты умрешь, – с трудом выдавила девушка, едва шевеля непослушными губами.
– Ты посмотри, еще и бормочет что-то, – Храмовой иронично вздернул брови. – А еще что скажешь?
– Отец уже близко… ты умрешь…
– О как, – ироничности во взгляде Храмового заметно поубавилось, он настороженно прищурился. – А вот это уже действительно интересно. Кстати, гильотинка – отличное средство для развязывания языков пленным. И сейчас мы узнаем, где же находится наш драгоценный Серёга.
– Так откуда она может знать? Он же ушел черт знает когда.
– Думал, только Колян из вас двоих идиот, так и ты туда же, Микса. Допрыгался наш Грешник. Раз девка чует своего папашку, значит, зараза есть и у него. Я это точно знаю. Будь жив Костолом, он многое смог бы рассказать о дивной связи между заразными, он этот вопрос досконально изучил…
Храмовой ухватился за спинку пылившегося в углу кресла, поставил у кровати, тщательно стряхнул с сиденья пыль, прежде чем опустить на него свой холеный зад, обтянутый новенькой джинсой. Фиона видела, что за маской иронии и высокомерия Храмового прячется страх, пожирающий его изнутри. Пожирающий с того самого момента, когда отцу удалось сбежать. Видела, как на влажном от пота виске пульсирует синяя жилка. Как подрагивают губы, когда он замолкает. Как дрожат пальцы, мнущие сигару. Он боялся ее. И еще сильнее боялся ее отца. Жаль, что у нее это вырвалось… Но как приятно видеть страх врага!
Поймав горевший ненавистью взгляд Фионы, Храмовой сунул сигару в лапу стоявшего рядом Коляна. Затем стянул с ноги девушки войлочный тапок и просунул в отверстие гильотины ее мизинец.
– Милые пальчики. Знаешь, я думаю, ты поняла, что больше мне не нужна. Для зачатия ты уже не годишься, и дело, конечно, не в том, что твое личико подпалило, как шкуру у свиньи перед разделкой. Любая женщина в убежище с радостью сделает работу, которая предназначалась тебе, а ты такой возможности – жить дальше, лишилась после того, как погубила мою Настю. Досадно, конечно, терять такое тельце в расцвете сил, зато теперь руки у меня развязаны. Расскажешь мне все, что я хочу узнать – умрешь без мучений. А будешь артачиться…
Гильотина в худых пальцах Храмового резко сжалась, рассекая плоть и кость.
Девушка выгнулась дугой. Ее утраченная чувствительность вдруг вернулась с удесятеренной силой. Боль охватила все ее израненное тело, прокатилась по ожогам и увечьям опаляющей волной.
И Фиона пронзительно закричала.

* * *

– Не могут же они так вечно нестись, а, Димон?! – крикнул слева Фёдор, перекрикивая шум ветра и рокот мотора.
Челнок кое-как пристроился на корточках в левом углу трясущегося прицепа, одной рукой вцепившись в невысокий, сантиметров сорок, борт, а другой в цевье автомата. Приклад с металлическим лязгом пританцовывал на стальном полу, подпрыгивая на неровностях дороги. За плечом торчала гладкостволка. Соленый примерно так же сидел в другом углу, придерживая «калаш» на коленях.
Упругий напор ветра бил Димке в спину. Ухватившись покалеченной рукой за изогнутые прутья каркаса, проходившие на уровне груди, он наблюдал за преследователями стоя. После слов Фёдора он кивнул, не поворачивая головы. Не желал упускать их из вида. Только на это и оставалось надеяться – что псевдопсы вскоре устанут, не выдержав гонки с квадром. Но если «хонда» вдруг встанет, то пять стволов их не спасут. Тварей слишком много. Даже сквозь метель и сгустившуюся ночь было видно, как позади, при отрыве всего метров в сорок, все потемнело от волны несущихся тел. Шум ветра приглушал удары множества лап, вытаптывающих снег, и злобный вой, исторгаемый десятками глоток. Но и от того, что доносилось, кровь стыла в жилах.
Отчаянное положение.
Выбить вожака пока не удалось. Выкосить как можно больше тварей автоматным огнем тоже не вышло, лишь зря опустошили несколько рожков. Как только начинали стрелять, псы рассеивались, а затем, когда стрельба прекращалась, снова выскакивали на дорогу. Летящий в лицо снег, непрерывная тряска, немеющие от холода пальцы – все это не позволяло толком прицелиться, и пули по большей части уходили в молоко.
Димка точно знал, что это те самые, с Автозаводской. Он их здорово разозлил, когда пристрелил вожака с крыши трансформаторной во дворе жилого квартала. Коллективное сознание зверей запомнило его запах. Поначалу, конечно, увязались за Грешником, но тот ушел от них по льду, а на реку звери сунуться не рискнули – знали, кто обитает в глубине. А теперь учуяли его запах и неслись за ними, как привязанные.
Месть – серьезный мотив.
Дистанция между квадром и стаей клыканов то немного увеличивалась – несмотря на широкие подушечки лап, псам тоже было нелегко чесать по глубокому снегу, то резко и опасно уменьшалась. Кирпичу периодически приходилось маневрировать, теряя скорость и снова сокращая с трудом выигранный десяток-другой метров. Увы, старое шоссе не настолько пустынное и ровное, как лед на реке, так что сугробы и остовы мертвых автомобилей создавали препятствия не только для псевдособак. А «хонда», вдобавок, перегружена.
Когда какая-нибудь псина опрометчиво вырывалась вперед, Димка ее «отрабатывал» из снайперки, надеясь, что именно эта тварь окажется новым вожаком. Но пока не везло – клыканы умирали, а стая по-прежнему преследовала «хонду». Минутой назад он вставил в винтовку последний магазин. Потом придется одолжить автомат у Кирпича или Наташки, иначе останется безоружным. Кирпичу, поглощенному управлением, приходилось несладко. Димка и не оборачиваясь чувствовал, как юный следопыт через силу сжимает рулевые рукоятки, борясь с жжением и усталостью в мышцах, на голом упрямстве и страхе. Страхе оказаться в зубах клыканов. Страхе быть разорванным заживо. Слишком опасно сейчас совершать акробатические трюки, чтобы заменить его тем же Соленым. Терпи, пацан.
Мысль использовать гранаты упрямо вертелась в голове – но на скорости, когда ориентиры видны скверно, легко ошибиться с расстоянием, перебросить или недобросить. Потратить боеприпас зря. Да и укрыться на прицепе негде – хотя разлет у осколков всего метров семь от точки взрыва, некоторые крупные фрагменты могут усвистать намного дальше – на десятки метров. Маловероятно, что именно в их сторону, но рисковать не хотелось. Если они, в кузове, еще могли после броска упасть на пол, то Наташке с Кирпичом деваться будет некуда.
Пространство дороги резко сузилось.
Слева вдоль дороги замелькали кирпичные столбы, стянутые металлическими решетками и заглушенные заснеженными зарослями из кустов и деревьев. А справа размытой серой полосой встала ограда из бетонных плит, над которой из метели проступали расплывчатые очертания полуразрушенных зданий какого-то комплекса.
Клыканы вдруг бесследно растворились за завесой из снега, даже вой затих.
Димка сразу насторожился – такая внезапная перемена в настроении псов ему не понравилась.
Но Фёдор, простая душа, только обрадовался:
– Наконец-то сдриснули! – Кротов привстал, придерживаясь за прутья, завертел головой. – Прикиньте, мужики, знакомое место! Я же здесь учился! Вот эти развалины – бывший технологический колледж. А с другой стороны – управа района. Сейчас там, наверное одни упыри обитают.
– Там и до Катаклизма одни кровопийцы сидели, – буркнул Соленый.
И тут что-то закричал Кирпич – Димка не разобрал голоса, но почувствовал его панику. И сразу – дикий ужас, захлестнувший душу девушки, увидевшей действительно что-то страшное. Сталкер резко повернулся вместе с винтовкой.
Вот же черт…
Квадр быстро приближался к затору – ржавый короб сдвоенного троллейбуса наискось перегораживал перекресток гигантским шлагбаумом. Причем на крайне неудачном участке: смятая водительская кабина упиралась в раздолбанную автозаправку, а в зад троллейбусу вписалось несколько легковушек и грузовик с бетономешалкой. Стая загнала их в западню, сотворенную игрою случая двадцать лет назад, во время ядерной катастрофы.
Но проблема крылась не в этом.
Древний корпус троллейбуса сотрясался и скрежетал. Сминалась крыша, осыпаясь снегом, отлетали куски прогнившей обшивки. Какая-то здоровенная тварь лезла через него как раз навстречу «хонде», летящей к затору. И несмотря на метель, не позволявшую толком рассмотреть отдельные детали, при одном взгляде становилось понятно, что тварь немногим меньше самого троллейбуса.
На мгновение Димка застыл, уставившись на своего давнего врага. Вспышка узнавания пронеслась в сознании вихрем, заставив волосы под шапкой шевельнуться. Покалеченную руку, сжимавшую цевье снайперки, полоснула фантомная боль. Охотник! Когда-то он потерял пальцы, сражаясь с этой тварью возле Боровицкой, и память услужливо напомнила об этом, вновь заставив испытать старый, въевшийся в душу страх. Зрение послушно обострилось, четко выделяя тепловые контуры монстра на фоне мертвого железа, терзаемого могучими лапами. С громадного черепа на приближающуюся «хонду» уставились горящие глаза с пронзительно желтой радужкой и черными, как дыхание тьмы, зрачками размером с чайное блюдце.
Тварь была опасна не только своими размерами. Охотник умел воздействовать на своих жертв дистанционно, и сила хищника уже мутным облаком растекалась по улице. Схватившись за горло, Фёдор выронил оружие и сполз на трясущийся поддон, сипя от удушья. Упал на колени Соленый, медленно заваливаясь набок. Димка стиснул зубы, чувствуя, как перехватывает дыхание. На этот раз он чувствовал, что может сопротивляться. И Наташка смогла – все силы девушка бросила на Кирпича, не позволяя ему вырубиться в самый неподходящий момент.
Прицел снайперки лег на левый зрачок мутанта.
Затвор лязгнул, выплевывая горячую гильзу.
В этот момент «хонда» резко ушла влево, уходя от столкновения и стараясь вписаться в промежуток между битыми остовами машин – Кирпич на полном ходу все-таки сумел разглядеть лазейку. Димку швырнуло плечом на прутья каркаса, и пуля ударила в мохнатую поросль возле глаза монстра, но тот словно и не заметил этого. Он выбросил вперед две громадные лапы, собираясь схватить квадр, как паук муху, – они взметнулись над дорогой, словно искореженные древесные стволы.
Огненные росчерки прочертили насыщенный снегом воздух откуда-то со стороны углового корпуса технологического колледжа. Яркие вспышки двух взрывов на секунду расцвели на мохнатой туше огненными цветками. Монстр резко отдернул лапы от ускользающей добычи, тяжеловесно развернулся навстречу новой опасности, проминая крышу троллейбуса, как бумажную. Следующий заряд вонзился ему в голову, взрываясь ошметками плоти, а дальнейшего Димка уже не увидел – перекресток ушел из поля зрения, и прицеп немилосердно встряхнуло от удара, когда они задели бортом легковушку. Зубы лязгнули. Сотников едва успел ухватиться за прутья, не удержав винтовку – та вылетела за борт. Заметив, что Фёдор безвольной куклой скользит по полу к краю прицепа и вот-вот свалится за борт, Димка одной рукой ухватил его за ногу.
И только тогда смог поднять голову.
Дымящая туша монстра на раздавленном троллейбусе быстро удалялась прочь, теряясь в снегопаде. Тех, кто им так вовремя пришел на помощь, было не видать, но Димка и так знал, кто это. Дикие вернули должок за Автозаводскую. Значит, они уже не с Грешником, что само по себе просто отлично. А еще он знал, что совсем близко от своей цели, и стоит сосредоточиться на предстоящей задаче, так как их время ускользало. Грешник уже вторгся в Убежище и шел по трупам, а за ним тянулся шлейф смерти – метка, которую хорошо чувствовали оба измененных. Эта метка четко вела в нужном направлении, и Наташка подсказывала Кирпичу, куда рулить.
Громыхнув гусеницами по листу ржавого железа, квадр влетел в дыру в каком-то заборе, понесся по территории среди заснеженных гаражей. Рядом завозился очнувшийся Соленый, оценив ситуацию, ухватил Фёдора за вторую ногу, вдвоем оттянули челнока от края. Мимо с сумасшедшей скоростью замелькали столбы, поддерживавшие натянутую над головой металлическую сетку. Какой-то внутренний двор, явно обжитый после Катаклизма.
– Тормози! Тормози, Кирпич! Ребята, прыгайте!
Димка вскочил, оборачиваясь. И увидел стремительно приближающуюся стену убежища с раздолбанным взрывом дверным косяком – дверь валялась на снегу снаружи, наполовину скрыв под собой человеческий труп. Наташка, вцепившись в плечи Кирпича обеими руками, изо всех сил пыталась удержать его на сиденье, а парнишка заваливался на бок, и его сознание почему-то быстро гасло. Поняв, что Кирпича не удержать, и он вот-вот свалится под гусеницы квадра или под полозья прицепа, девушка изо всех сил оттолкнулась ногами от подножек, увлекая пацана с собой, в снег.
До столкновения оставались считанные секунды, и Димка, ухватив Фёдора за ворот куртки, сиганул с борта. Сзади раздался громкий удар и скрежет – рокот двигателя «хонды» оборвался. Перекатившись и погасив скорость, Димка вскочил, торопливо осмотрелся. И облегченно перевел дух: о Наташке с Соленым беспокоиться не пришлось – удачно приземлившись, они уже подхватили Кирпича под руки и тащили к убежищу. Голова потерявшего сознание пацана безвольно болталась на плечах. Видимо, Охотник ему приложил крепче остальных, или психика оказалась слабее – держался, сколько мог.
Черт! Разглядев, что стало с квадром, Димка выругался. Оказалось, что он влетел в дверной проем, выворотив косяк и кусок стены, да там и застрял. Оторванный прицеп смятой коробкой валялся в стороне.
– Ёханый бабай, кто тебя так рулить учил, Кирпич! – Фёдор заворочался на снегу в двух метрах от Димки, перевернулся со спины на бок, затем сел, отплевываясь – маску при падении сорвало вместе с очками. – Ну и где я теперь найду свои стекляшки?! Димон, а кто ее прикончил?! Ну, эту здоровенную фигню на троллейбусе?
– Дикие.
– Так они же ушли с Грешником!
Выдернув из снега автомат челнока, Димка другой рукой снова ухватил Фёдора за воротник и бесцеремонным рывком мигом поставил на ноги.
– Ты чего, Ди…
– Заткнись! Бегом к Убежищу! Помоги остальным!
– Да мне очки нужно…
– Бегом!! – каким-то жутким, свистящим криком ожег сталкер, и Фёдор, больше не рассуждая, побежал, а Димка сразу за ним. Он уже чувствовал приближение псов. Охотник, напугавший клыканов, теперь мертв, и этим кровожадным тварям ничто не мешало продолжить преследование.
Спутники замешкались, пытаясь общими усилиями отодвинуть «хонду» в сторону и освободить проход, но ее заклинило насмерть. Соленый первым сообразил, что делать, – сбив прикладом остатки раскрошенного при столкновении ветрового стекла, ловко перебрался на ту сторону прямо по квадру, а Наташка с Соленым подали ему Кирпича. Им нужно было немного времени, чтобы перебраться на ту сторону всем.
Что ж, он мог это устроить.
Развернувшись, Димка упал на колено, вскидывая автомат к левому плечу. Проклятый снег валил слишком густо, и высматривать зверюг было непросто. Но вот разбавленная отблесками снежного покрова тьма нехотя расступилась, и его охватили знакомые ощущения. Шум ветра заметно ослаб, хотя снег летел с прежней густотой, и дальше десяти шагов обычным зрением мало что увидишь – но падение его замедлилось, и при желании можно пересчитать каждую снежинку. Состояние контроля – чертовски притягательная штука. И уже не раз спасало ему жизнь.
Ну где же вы…
Прошла целая томительная минута, прежде чем несколько крупных алых силуэтов вынырнули из-за темноты справа. И тут же ожил автомат. Получив свою порцию свинца, парочка тварей рухнула на снег, остальные бросились врассыпную, скрываясь из зоны поражения.
– Димон, давай уже! – глухо донесся из убежища встревоженный голос Фёдора.
Остальные клыканы почему-то медлили, хотя чувствовалось, что они скапливаются за соседними гаражами. Выждав еще пару минут, Димка перекинул автомат за спину и отступил к укрытию. А когда перелез через квадр и спрыгнул внутрь, выяснилось, что Фёдор с Соленым работают, не жалея сил. Скинув маски и капюшоны, они подтаскивали уже четвертый мешок с песком, сваливая их друг на друга перед мордой «хонды», чтобы заблокировать проход. В углу таких мешков было навалено не меньше двадцати штук, видимо, как раз для подобного случая – самый быстрый способ временно перекрыть взломанную дверь. Им здорово повезло, что местные хозяева оказались столь предусмотрительными.
Димка окинул беглым взглядом просторное и абсолютно пустое помещение с голыми кирпичными стенами. Под потолком горела тусклая энергосберегающая лампочка, изо всех люминесцентных сил борясь с темнотой. На полу, возле прямоугольного проема с уходящей вниз лестницей, он заметил разбросанное снаряжение – маски, верхняя одежда, пара лыж и несколько пар снегоступов. Наташка как раз сейчас сооружала из чужой одежды подстилку для Кирпича, лежавшего без сознания на голом бетоне. Негусто, однако, у Грешника с людьми, если судить по количеству оставленного барахла. И неудивительно – вспомнить хотя бы то кладбище недалеко от перекрестка, где осталась немалая часть группы.
Пока Фёдор с Соленым занимались сооружением баррикады, Димка их страховал, готовый в любую секунду открыть огонь во тьму за квадром. Но псы почему-то так и не появились, хотя их вой и рычанье было слышно отлично. Очередная странность. Что им не давало приблизиться? Неужели и на это как-то сумел повлиять Грешник?
Как только друзья отправились за последним мешком, чтобы заблокировать проход окончательно, искатель опустил автомат и поспешил помочь Наташке, но та, несмотря на хрупкое на вид телосложение, уже справилась самостоятельно. Перетащив на подстилку Кирпича, девушка опустилась на колени и перевязывала окровавленную голову парнишки – хотя они остались без медицинской сумки, бинт нашелся в рюкзаке запасливого Соленого.
Димка присел на корточки рядом, озабоченно уставившись на пацана.
– Сильная контузия, но жить будет, – заметив его взгляд, сдержанно бросила девушка. – Когда прыгали с квадра, где-то зацепился. Не везет мальчишке.
– Мы не можем нести его с собой. У нас на это нет времени.
Они посмотрели в глаза друг другу, Наташка кивнула. Если не остановить Грешника, то весь поход был зря. Грешник… Прямо сейчас он продолжал убивать, и каждая смерть болью отдавалась у измененных в душе. А они все еще торчали здесь, теряя время. Нужно принимать решение. Не самое приятное для остальных.
Димка порывисто поднялся, оборачиваясь к спутникам. Те как раз с кряхтеньем закинули последний мешок наверх выросшего штабеля, полностью закрыв квадр.
– Соленый, – сухо бросил Сотников. – Вы с Фёдором останетесь здесь, присмотрите за Кирпичом. Да и за входом присмотрите. Не допустите прорыва. А мы с Наташкой двинем дальше…
– Да, да, помню, – Фёдор, тяжело дыша после сильной физической нагрузки, смахнул пот со лба. – Как ты там говорил, в туннеле – своим способом? Уверены, что мы не понадобимся?
– Вдвоем у нас выйдет быстрее, мы сможем друг друга прикрыть. И кто-то должен остаться с пацаном. Наташ, готова?
И тут Димка заметил, как Соленый, испуганно выкатив глаза, хватается за автомат, глядя куда-то ему за спину. Тело среагировало само – Димка в прыжке с места сбил Наташку с ног, уводя ее с линии огня. И уже в падении успел увидеть, как громадная тень бесшумно взвилась в воздух из проема в полу. Но когда сталкер попытался вскочить, девушка вцепилась в него с недюжинной силой и крикнула:
– Замрите!
Стукнули об пол огромные когти, высекая бетонную крошку.
Выпрыгнув с лестницы, тварь приземлилась на все четыре лапы в двух шагах от башмаков Кирпича, который все еще оставался без сознания и не подозревал о нависшей над ними новой смертельной опасности. Димка замер в том положении, в котором застигла его команда. Он лежал на боку, автомат, придавленный телом, больно врезался в печень. Наташка прижалась к его груди. Ее глаза были закрыты, сейчас вся ее воля сосредоточилась на одном – не дать себя увидеть. Себя и остальных спутников. Она выигрывала для них время.
Димка же упыря поверх капюшона девушки видел отлично.
Еще бы не увидеть с двух метров такую-то образину.
«Тушка кило на триста, не меньше».
Острая звериная вонь растекалась по помещению.
Массивная человекообразная фигура шевельнулась, переступив длинными изогнутыми конечностями. Бетон заскрипел под тяжестью твари, дробясь в пыль под когтями, по прочности не уступавшими стали. Под серой шерстью на спине вздулись и опали могучие пласты мускулов. Мощная холка изогнулась – тварь медленно повела громадной вытянутой башкой, непонимающим взглядом исследуя помещение, из которого внезапно исчезла дичь, на которую решила поохотиться. Под нависшими над скулами надбровными дугами вспыхнули узкие глаза, разгораясь лютой злобой.
Упырь почти сумел застать людей врасплох.
Видимо, он проник внутрь уже после Грешника, пришел на запах крови, а рокот квадра заставил его затаиться. Но теперь хищник не собирался уходить, не отведав блюда. Как бы не вышло, что они поторопились, перекрыв проход для клыканов, которые сейчас бесновались снаружи, зля своим воем и рычаньем упыря. Псевдопсы не могли проникнуть внутрь, но и упырю некуда было уходить.
Ощущение грозной силы, растекаясь от монстра по помещению вместе с едким звериным запахом, остро било по нервам. Этот экземпляр выглядел намного крупнее сородичей с Автозаводской, не говоря уж о двух особях-подростках, встреченных по пути возле клуба «ZONA». А значит, его шкура гораздо крепче, не каждая пуля ее возьмет. Здесь нужно бить наверняка, по самым уязвимым участкам: глаза, горло, живот.
Повисла звенящая тишина.
Сердце бухало в груди так, что казалось, сейчас тварь его услышит, а внутренности от напряжения скрутило в болевой узел. Оставаясь неподвижным, Димка скосил взгляд. Серёга так и стоял возле мешков соляным столпом, вцепившись в автомат. Бледный, но относительно спокойный. Старый шрам на его лбу проступил отчетливой багровой линией. Подготовка и опыт сделали свое – он готов был открыть огонь по команде в любой момент. С Фёдором дело обстояло хуже. В лице ни кровинки, глаза широко открыты, зубы выстукивают чечетку. Его буквально трясло от такой близости с одной из самых жутких тварей, обитавших на поверхности. Возможно, отчасти потому, что «Рысь» лежала возле кучи мешков в углу – он оставил там оружие, чтобы не мешало работе, и теперь чувствовал себя совершенно беззащитным.
«Долго он так не выдержит», – понял Димка.
Да и Наташка уже сдавала – дыхание девушки заметно участилось, она быстро теряла силы, пытаясь сохранить контроль над зрением твари, прикрывая сразу пятерых. Но трое из их группы не были измененными, и не могли ей помочь, лишь оттягивали на себя ее энергию.
Стараясь не издавать ни шороха, Димка потянулся левой рукой к бедру девушки, на котором крепилась кобура с «Бердышом». Серёга едва заметно кивнул, заметив его движение. Что-то почуяв, зверь резко повернул башку и уставился прямо на Соленого. Чуткая шишка широкого носа нервно вздрогнула, принюхиваясь, вытянутые челюсти приоткрылись, обнажая частокол острых клыков, запросто способных раскусить человеку череп, как орех. Зверь все еще не видел. Но долго это продолжаться не могло.
И тут некстати шевельнулся Кирпич, приходя в себя.
В следующую секунду все смешалось.
Соленый ударил первым – полоснул по морде твари очередью, стараясь попасть по глазам. Неудачно – упырь мотнул башкой, сбивая прицел, и пули, дырявя кожу на лбу, смялись о мощный череп. Но как только зверь прыгнул к сталкеру, выбрасывая вперед лапу, Димка перекатился на спину и несколько раз разрядил «Бердыш» ему в пах. От удара лапой Соленого снесло с ног, словно соломенное чучело. Автомат улетел в одну сторону, а сталкер – в другую. Шмякнувшись о стенку, рухнул на пол, крича от боли – его правая рука вывернулась под неестественным углом.
В следующую секунду зверь рванулся ко второму обидчику – к Димке. Упырь двигался просто с запредельной скоростью – запредельной даже для измененного. Мгновение назад он находился возле Соленого, и вот уже его оскаленная морда возникла прямо перед лицом Сотникова. Затрещал еще один автомат – Наташка добралась до своего оружия. Упырь так же неуловимо сместил направление, посчитав девушку большей угрозой, и Димка, не раздумывая, прыгнул на тварь. Правой рукой обхватил шишковатый череп, а левой, просунув ствол «Бердыша» в угол слюнявой пасти, нажал на спусковой крючок. Громыхнуло. Упырь всхрапнул, затем коротко и мощно мотнул башкой. Искателя сорвало, словно осенний лист ветром – он лишь успел понять, что летит, а затем стена встретила его с зубодробительным приветствием. Что-то хрустнуло в плече и правом колене, висок проехался по бетону, сдирая кожу до кости.
Он не помнил, как оказался на полу, оглушенный почти до потери сознания. В глазах плыли багровые пятна, а треск автомата в руках Наташки донесся, как сквозь вату.
А затем он увидел несущуюся на девушку тушу – сплошные клыки и мускулы, предназначенные лишь для одной задачи – убийства. Он попытался вскочить, но лишь вяло шевельнулся – тело не подчинилось. Вскрик девушки, пронизанный ошеломляющей болью, резанул по сердцу ножом…
Рявкнул дробовик. Упырь рухнул на бок, тут же вскочил, с рычанием разворачиваясь к новому врагу – но уже не так проворно. На месте правого глаза мутанта зияла кровавая рана.
Выстрел. Башку зверя снова развернуло неодолимой силой сопряженной картечи, брызнули кости черепа и ошметки плоти.
Димка с трудом повернул голову, пытаясь охватить картину боя. Нужно встать… Но почему-то он не мог. На периферии зрения возник Фёдор с «Рысью» в руках. Пока Упырь развлекался с остальными, челнок сумел-таки добраться до своей гладкостволки. И теперь, совершенно ошалев от страха, наступал на зверя, способного сломать его как спичку одним взмахом лапы. Со своей близорукостью Фёдор боялся промазать, и ему ничего не оставалось, как подойти вплотную.
Резкое движение ствола вперед-назад. Перезарядка. Выстрел. Брызнули осколки клыков с правой стороны пасти. Упыря повело – вся его морда уже была в крови. Он попятился от Фёдора, отступил, повалился на бок. Тут же поднялся – не так уверенно, как раньше. Движения оглушенной твари замедлились.
– Кирпич, гранаты есть?! – заорал Фёдор, всаживая в зверюгу новый заряд. – Кирпич, гранаты доставай! Понял?! Не трогай автомат, придурок! Быстрее, у меня заряды не бесконечные!
– Да, – непонимающе пискнул пацан, оставив в покое автомат, и потянулся к подсумку с гранатами.
– Кольца прочь! Как крикну, кидай!
Перезарядка. Выстрел. Второй глаз зверя разлетелся кровавыми отшметками. Ослепленный и оглушенный, он замотал башкой, густо разбрызгивая по бетону кровь и продолжая пятиться. Юный следопыт, оказавшийся на пути зверя, едва успел откатиться с гранатами в обеих руках – сорвав кольца, он удерживал чеки пальцами.
Димка понял задумку Фёдора. Если подогнать зверюгу к краю лестничного проема и заставить ее туда свалиться, то ничто не помешает забросать тварь гранатами. Руки тряслись, не слушались, но он все же откинул клапан разгрузки, нащупал ребристое тело «лимонки». Если он ошибется, то накроет всех. Значит, ошибки быть не должно.
Фёдор снова пальнул – практически в упор.
Зверь рухнул на задние лапы, задрожал всем телом, поднялся. Невероятно живучая тварь не собиралась сдаваться.
– Да сдохни, мразь! – быстро шагнув вперед, челнок со всей дури врезал зверю каблуком по кровавой рытвине, в которую превратилась глазная впадина. Упырь пошатнулся, и Фёдор, снова передернув стволом, всадил последний заряд в и без того обезображенную картечью морду.
Упырь устоял. На самом краю проема, но устоял. И снова раскрывал ужасающую пасть, чтобы атаковать.
– Ну ты и сука! – тоскливо выругался Фёдор, глядя на упыря. – Да и хрен с тобой!
Он быстро шагнул к Кирпичу, вырвал из его ладони гранату, а затем вдруг прыгнул на зверя, тараня его собственным плечом. Низкое горловое рычание, быстрый взмах лапой…
И зверь потерял равновесие.
Они рухнули в проем вместе. Взрыв прозвучал как-то несерьезно – гулкий хлопок, визг осколков и облако взметнувшейся бетонной пыли.
Но рычание наконец оборвалось.

Глава 17
Возмездие

На изуродованный труп смертника, наполовину зарывшийся в снег и истекающий кровью рядом с входом, Грешник даже не взглянул. Ворвавшись внутрь вместе с метелью, сбросил осточертевшие лыжи, откинул капюшон куртки, стащил и отшвырнул маску и перчатки, проверил оружие. Ничто не должно мешать в предстоящей схватке. Не глядя Поляков нашарил пятерней на стене выключатель и врубил тусклый свет. И не дождавшись, пока его зомби, покорно повторявшие все действия хозяина, закончат скидывать лишнюю одежду и снаряжение, устремился в широкий прямоугольный проем в бетонному полу, ведущий вниз по лестнице. До опалы этот путь он проходил тысячи раз, больше, чем кто-либо другой из затворников, и теперь ноги несли его сами.
Всплеск боли Фионы ожег снова, заставив споткнуться на ровном месте.
Что же ты там с ней делаешь, ублюдок…
Зарычав от ярости, Грешник побежал, перескакивая через ступеньки, проскакивая отрезки коридоров, сворачивая в нужных местах. Зомби, топоча, тянулись за ним, как привязанные. Управлять ими сознательно больше не требовалось – теперь его желания стали их желаниями без остатка, полностью вытеснив потухший разум.
Через минуту они добрались до лестницы, ведущей еще ниже, и спустились в жилой сектор. Здесь группу вторжения поджидала еще одна стальная дверь, защищавшая шлюзовую, и она, как и наружная, тоже была сработана на совесть. Что ж, можно повторить уже удавшуюся схему.
Грешник оглянулся на новокузнецких, сгрудившихся за его спиной, – выбрать новую жертву.
Именно это его и спасло. В одно мгновенье он выхватил горящий ненавистью взгляд следопыта, стоявшего среди братков и целящегося в него из автомата. «Батарейка» рвалась умереть? Пусть так и будет! Сергей поймал взгляд Горелки своим, сразу вспомнив противоборство с Хомутом. Тогда все прошло гладко, хотя и стало неожиданностью для него самого. Тогда он осознал свою силу. А теперь ее поймет до конца этот чертов упрямый мужик!
Горелка все еще пытался выстрелить снова, отчаянно желая разрядить в него весь магазин, но уже не мог. Мышцы больше его не слушались, а руки против воли опустили автомат стволом в пол. Он задрожал от напряжения, поняв все гораздо быстрее, чем Хомут, ведь у него уже был опыт «общения» с Грешником. Ненависть в его глазах плавилась под натиском обреченности, перерастая в смертельную усталость, но следопыт не сдавался, продолжал бороться. Такого сопротивления Грешник в своих жертвах еще не встречал, и это его сильно озадачило. Какого черта… Горелка что, обрел зачатки иммунитета, когда он не добил его тогда, возле шилоклювов, не сожрав его полностью?!
Жилы на висках следопыта вздулись, лицо налилось кровью, глаза потемнели, наполняясь туманом лопающихся кровеносных сосудов. Рыжий гребень на бритом черепе торчал дыбом, словно у боевого петуха. Собрав всю свою волю, Горелка снова начал поднимать ствол автомата. Вместо того, чтобы влить новые силы в Полякова, он отнимал их самим противоборством. И почему-то уже не получалось вытянуть из него жизненную энергию, как там, возле трупа шилоклюва. Только голова от этой молчаливой схватки разболелась еще больше. Жаль…
Стоявший рядом с Горелкой зомби выхватил нож и дважды ударил в основание шеи следопыта, выше края броника. Третьего не потребовалось – Горелка тяжело осел на нижнюю ступеньку лестницы. Руки его безвольно опустились, выронив оружие, ненависть в глазах потухла, и он завалился набок. Черт, прямо зауважаешь поневоле, не характер – кремень. Вот тебе и обычный мясник с продовольственного рынка…
Как же невыносимо трещит башка! Стучат молоточки в висках, стучат, долбят в череп назойливо, изматывающе, и лучше не становится. Пора бы принять «лекарство», но уже нет «батареек» под рукой…
Грешник оглядел остальных братков налитыми кровью глазами, сдерживая рвущуюся наружу злобу. Но пятеро оставшихся в живых, включая и исполнителя его воли, никак не отреагировали на отчаянную борьбу бывшего товарища. Так и стояли истуканами с постными лицами, уставившись перед собой ничего не выражающими взглядами. Пусть бы только посмели… И все же превращать зомби в смертников – плохая идея, их осталось слишком мало. Придется поберечь…
Боль дочери, пронизав бетонные стены подземелья, настигла и ударила наотмашь, заставила отшатнуться, вспомнить, зачем он здесь. «Развлекаешься, Паша… Погоди, я уже близко». И он почувствовал что-то еще. Поляков мстительно оскалился, поворачиваясь лицом к двери. Так и знал, что в Убежище тоже есть носители заразы! Да и как им здесь не быть, ведь все началось именно в этом проклятом богами и людьми месте. Что ж, это очень, очень кстати. Не все же Храмовому развлекаться по полной программе. Взрывать дверь не придется, проблема с проникновением решилась на диво просто.
Сергей закрыл глаза и будто увидел их наяву – трех охранников в помещении за внутренней шлюзовой дверью. И один из них – дрожащий огонек, блуждающий во тьме. Теплый маячок, искушающий его крепнущий голод . Грешник лишь подумал, что хорошо было бы глянуть его глазами, как тогда, в бреду, он смотрел глазами сына Храмового – и перспектива тут же сместилась, увлекая его «я» в помещение за шлюзами. Легкая дезориентация длилась всего несколько секунд, затем его новое восприятие устаканилось. Охранники стучали костяшками домино по крышке приспособленной под игральный стол тумбочки, убивая вахтенное время привычным способом. Тот, в которого он вошел, –  Толян, в этот момент смеялся дежурной шутке другого. Поперхнулся, ощутив в себе чужака, но воля Полякова мгновенно заморозила его страх, подчинила тело. Охранник оказался подслеповат, но это уже мелочи. Под удивленными взглядами приятелей он отложил фишки, встал, поднял со стола автомат и передернул затвор. Обвел помещение задумчивым взглядом. Следы недавней драмы, разыгравшейся здесь, отпечатались на всем, никто не пытался проводить в караулке капитальный ремонт. Дверной проем выгоревшей дотла бытовки просто заколотили обгоревшим пожарным щитом, но черные языки тянулись от обуглившегося косяка по стенам и потолку, вспучивая краску и все еще источая едкий запах гари. Инструменты со щита свалены в углу: топор и ломик, сослужившие хорошую службу, лежали в общей куче. Ближе к выходу из дежурки – следы крови на полу. Трупы, конечно, убрали, но кровь замыли небрежно, не особенно старались.
В этой бытовке заживо сгорела его жена в обнимку с подстилкой Храмового – его стервой сестрой. Странно, но эта мысль уже не вызвала прежних эмоций – горечи, гнева, чувства утраты. Что-то в сознании Грешника уже крепко изменилось. Сейчас он думал только о Фионе, и по-хозяйски приценивался, что будет делать с самим убежищем и его немощным населением.
Закончив изучать стены, Поляков перевел взгляд на охранников.
Знакомые лица, чего ж тут удивительного. Сколько лет бок о бок. И каждого из них презирал. Не люди – огрызки. Достойная замена Головину, Жердяю и Увальню. Хотел скосить обоих очередью, но в последний момент передумал. Преждевременный шум привлечет внимание. Да и Толян только что невольно поделился с ним информацией, сообщив, что чуть дальше находится еще один пост. И сейчас там – десяток вооруженных рыл. Почти весь запас бойцов, которых могло выставить убежище против непрошеных гостей. Остальные – бабы, дети и калеки, заперты по своим комнатушкам под присмотром еще пары человек, дежуривших в коридорах. Теперь без ведома Храмового даже дышать нельзя.
Преломляясь через затуманенное сознание носителя заразы, донеслись голоса:
– Ты чего, Толян? Чего столбом встал? Нехорошо, что ли? Чего за ствол хватаешься?
– Кажись, дверь неплотно прикрыта, – обронил Толян, перебив Геныча. – Схожу, проверю.
– У тебя глюки, что ли? Говорил же, не пей эту гадость, только Боров и мог нормальное пойло гнать. Я и отсюда вижу, что заперта, как обычно, так что успокойся.
– Да тут минутное дело, проверить-то, пусть сходит, успокоится.
– И ты туда же, Миха. Ну вы и ссыкуны, оба, блин! Навоображали про Грешника невесть что, словно он какое чудовище, способное доставать прямо сквозь стены! Хватит уже трястись, сгинул он давно, забудьте уже! Толян, да куда ты пошел, фишку кидай!
– Щас, Геныч, щас…
Лязгнули засовы, заскрипела отворяемая дверь.
– Толян, ты чего творишь?! – заполошно заорал Геныч, вскакивая. – Миха, держи его, он наружу пошел, совсем с ума двинулся!
Они нагнали товарища уже у второй двери, когда он отодвинул последний засов. Схватили его за руки, оттащили. Толян и не сопротивлялся, позволил себя увести. А потом до их слуха донесся скрип наружной двери, потянуло холодом, и охранники одновременно повернулись. От представшей перед глазами картины волосы у обоих встали дыбом, а глаза полезли из орбит.
Дверь шлюзовой распахнулась настежь.
За ней, выстроившись в ряд и вскинув автоматы, стояли и целились в них пятеро незнакомых мужиков с совершенно равнодушными лицами и мертвыми взглядами. А сбоку, подпирая дверь плечом, обретался Грешник собственной персоной и презрительно улыбался, глядя на затворников.
– Толян, сука, ты что же наделал…
Резко обернувшись, Геныч осекся – на лице Толяна змеилась точно такая же усмешка, как и у мифического Грешника. Осознать, что происходит, у него времени не хватило – предательский удар прикладом в висок, нанесенный бывшим приятелем, заставил безвольно рухнуть на грязный бетонный пол. Лишившись от ужаса всякого соображения, второй охранник не сопротивлялся, когда Поляков, с отеческой улыбкой глядя ему в глаза, забрал у него автомат, а свой карабин передал послушно принявшему Толяну. Через минуту, бросив связанных по рукам и ногам неудачников в бытовку, а Толяна прихватив с собой, чтобы использовать в качестве наживки, Грешник повел свой молчаливый отряд мстителей дальше.
Люди ему еще могли понадобиться, не стоит пока уничтожать всех подряд. По возможности.
Он знал, что увидит за следующим поворотом, когда свернет на длинный, почти в три десятка метров отрезок коридорной кишки. Память Толяна уже доложила ему все необходимое. Знакомый расклад. Во время памятной войнушки с Печатниками Грешник сам предложил Храмовому оборудовать из парочки подсобных помещений поближе к выходу казарму и загнать туда бойцов, чтобы в случае чего оперативно закрыть брешь. Стервятники с Печатников тогда так и не прорвались, но Паша не забыл, воспользовался проверенной схемой. Но с чего Робинзону именно сейчас взбрело в голову устроить там самую настоящую баррикаду из мешков с песком? Мера на случай проникновения зверья с поверхности? Да уж, с головой у мужика явные проблемы – проникнуть сквозь стальные двери способен не каждый зверь, таких можно по пальцам пересчитать. Упырям, клыканам, стигматам – не по зубам. Вичухи тесных подземелий избегают по вполне понятным причинам – негде крыльям развернуться, их охотничья угодья – открытая поверхность. Разве что мифический Охотник, о котором не утихают ничем не проверенные слухи. Но судя по описываемым размерам, тот сюда просто не протиснется. Харибда? Видеть не приходилось, но бродяги в одно из посещений Убежища как-то обмолвились, что подобная тварь наделала шуму в самом метро: ее бронированный костяной панцирь не всякая пуля возьмет, а дури хватит и железо вскрыть.
Нет, вряд ли.
В этом районе таких опасных зверюг не водилось, и Паша опасался отнюдь не зверья. Да и «пугачи» в свое время были установлены не для отпугивания живности, а в качестве избавления от самых пронырливых, хитрых, изобретательных врагов – людей. Получается, старый друг готовился именно к его приходу? А может, он тоже… Нет. Грешник бы уже почувствовал. Как почувствовал, что, кроме Толяна, среди затворников есть еще не меньше двух… нет, трех «батареек». Храмовой этой участи избежал, а жаль. Было бы гораздо проще…
Грешник досадливо встряхнул головой и тут же крупно пожалел об этом: в висках и затылке будто полыхнуло, боль раскаленной иглой впилась в позвоночник, пробила до копчика. Твою же мать…
Поляков злобно покосился на свой отряд, шаркающий подошвами за ним по пятам.
Вот же уроды, шумят, как стадо шилоклювов! Увы. С потерей человеческих качеств его зомби растеряли и все необходимые навыки для скрытного проникновения. Гремели каблуками, бряцали оружием, сопели. Толян тоже плелся вместе со всеми, не сводя с Грешника выпученных в животном испуге глаз. Поляков невольно усмехнулся. Все осознавать, но не в силах сопротивляться – это, пожалуй, чертовски неприятно, понять этого заморыша можно. Но гладить по головке он его не собирался. Ведь сам Грешник на сочувствие обитателей убежища рассчитывать не мог.
Словно ледяной ветерок прошел по затхлому воздуху коридора.
Дохнул в лицо, стягивая кожу.
Грешник зло шикнул на своих подопечных, заставив замереть.
Он упустил момент, когда это началось, но что-то явно пошло не так. Вроде и не слышно звуков тревоги, но и напряженная тишина, сгустившая там, где сейчас находилась баррикада, крайне подозрительна. Вот именно – тишина. Его зомби шумели больше, чем десяток вооруженных мужиков. Он попытался прощупать, что там, впереди – так, как недавно научился. Не вышло. Головная боль тут же ввинтилась в мозг ржавым сверлом. Грешник застонал, хватаясь дрожащей рукой за мгновенно взмокший лоб. Черт, от этой затеи лучше отказаться. Что-то дороговато ему обходится новый опыт. Организм после всех этих экспериментов пошел вразнос. Похоже, перестарался на поверхности, когда разгонял шилоклювов, но ведь получилось это спонтанно, черт побери…
Взгляд Грешника остановился на Толяне, заставив его отпрянуть, вжаться спиной в стену. Взгляд хищника, терзаемого лютым голодом. Похоже, пришла и твоя пора, дружок…
И снова возникла досадная помеха. Долетевшая издалека чужая боль снова пронзила череп, ввернулась в позвонки шеи, разодрала позвоночник раскаленной колючей проволокой.
Его девочка, его Фиона. Храмовой убивал ее. Прямо сейчас.
Грешника затрясло, словно в него воткнули высоковольтный провод с оголенными концами.
Не выдержав внутреннего напряжения, его разум отключился, полностью поглощенный вспышкой животной ярости. Все планы, расчет, намерения полетели к чертям. Адреналин вскипел в крови, наливая мышцы сумасшедшей силой. Грешник зарычал, словно дикий зверь, подаваясь вперед, для броска, и пятеро его зомби повторили его рык, синхронно копируя все движения – послушные куклы в руках опытного кукловода, пять пальцев одной руки. Плескавшийся в глазах Толяна ужас растворился под неудержимым натиском чужой воли. Он оттолкнулся от стены и зарычал в унисон Грешнику, сливаясь вместе с его группой в одно безумное существо.
Снова издав могучий раскатистый рык, вырвавшийся из семи глоток, существо  прыгнуло за угол, громыхнув о бетон каблуками «берцев», сапог и ботинок. И рвануло к баррикаде, открыв на бегу огонь из всех стволов.

* * *

– Не надейся, детка. Я не дам тебе умереть – пока сам этого не пожелаю!
Храмовой погасил зажигалку, убрал руку от кровоточащей культи и откинулся на спинку кресла.
А потом в который раз обвел взглядом бытовку, лишь бы не смотреть на свою жертву. Тяжело задумавшись, мельком покосился на пол, где уже валялись четыре обрубка – словно раздавленные червяки. Там же, в лужицах крови, мокла и безнадежно загубленная сигара. Выронил, когда бил эту суку по лицу. Губы разбил так, что кровью умылась, но бесившую его улыбочку так и не стер. Крик из глотки Фионы удалось вырвать лишь раз, больше не издала ни звука, словно онемела. Лишь дергалась, лишаясь очередного пальца. И улыбалась. Улыбалась! Даже не издевательски, а… как-то снисходительно, что ли, смотрела на него, будто на морального калеку.
«Да иди ты в жопу со своей гребаной стойкостью! Здесь я хозяин положения! Я, и только я! И твоя жизнь в моих руках, а не наоборот…»
Зыркает с таким видом, словно ей известна тайна жизни и смерти. Напрашивается, чтобы прикончил. Не дождется.
Запах паленого мяса, пропитавший помещение, щекотал ноздри – даже и не понять сразу, неприятно или нет. Если представить, что находишься в столовой, где шкворчат отбивные на сковородке… Какие еще, нахрен, отбивные? Человеческая плоть, мля. Не думал, что процедура пытки, которую сам же и решил осуществить, окажется настолько неприятной, но приходилось делать вид, будто ему все нипочем. Он не мог ударить в грязь лицом ни перед этими болванами, которых пришлось сделать помощниками, ни перед этой девкой.
– Микса, сгоняй за новой сигарой, – с трудом сохраняя на лице свое фирменное, презрительно-насмешливое выражение, распорядился Робинзон.
«Оружейник» молча повиновался, зашаркал кроссовками, будто на каждой ноге по пуду. Сходил в кабинет, принес. Когда подавал, Храмовой заметил, как дрожит его немытая пятерня с обгрызенными ногтями. Тоже боится девки, ушлепок, хотя она связана и необратимо покалечена. Робинзон тщательно вытер платком кровь с пальцев, протер лезвия гильотины, щелкнул, срезая кончик сигары. Прикурил от зажигалки, которой только что подпаливал обрубки. Все-таки прав Поляков, иногда его заносит. Нужно было подобрать другой инструмент. А теперь уже не забудешь, что вытворял с этой гильотинкой.
«Но какой же ты все-таки урод, Поляков! Столько лет делал свою работу, не жаловался, получал удовольствие, а теперь приходится пачкать руки самому. На этих недоносков надежды нет. Самый героический поступок в их убогом воображении – завалить бабу на койку, чтобы поиметь. А на то, чтобы ее пытать, их куцего мужества уже не хватает. Микса, с зеленой от тошноты мордой еще хотя бы шевелится, выполняет распоряжения, а Коляну уже ни до чего дела нет. Прикорнул на стуле в углу, держится за перебинтованную башку, наглотался просроченного цитрамона из аптечки, но помогло мало. Уже и на окрики не реагирует. Костолому бы глянуть, похоже, одним ухом рана не ограничилась, посерьезнее задело, но нет больше Костолома. Да вашу мать! Можно подумать, мне самому помощь Костолома не нужна! Слабаки!
Нет, устал я от всего этого дерьма…»
Храмовой держался только на таблетках. С того момента, когда Поляков сбежал, он не смыкал глаз. И не расставался с оружием – кобура с увесистым «грачом» оттягивала ремень справа, что само по себе было непривычно – его самым надежным оружием всегда был Грешник. Изуродованное ножевым ударом лицо дергало и ныло непрерывно, стянутый нитками шов заживал скверно. После утренней обработки пару часов было легче, а потом боль начала возвращаться, и утихомирить ее уже было некому. Хорошо хоть правая ладонь ныла почти неощутимо, не хватило Андрюшке сил замахнуться скальпелем как следует, ослаб пацан за последние дни. И какая оса его ужалила? Пришлось мальца привязать к койке так же, как сейчас Фиону. Да еще и дверь запереть на всякий случай.
Как же так получилось, черт побери? Как он умудрился окружить себя такими недоносками? Если рассудить, и здесь виноват Грешник. С такой готовностью выполнял все его приказы на смертную казнь, что когда настало время спохватиться, вдруг выяснилось, что под корень вырезаны все, у кого имелся хоть какой-то характер и хоть какие-то мозги. А теперь приходится добивать девку, которая характером пошла в своего отца. А может, нет худа без добра? Хотя бы увидел ситуацию с другой стороны, глаза, блин, открылись. И как теперь все это исправить? Где взять новых людей? Да и как это возможно, если зараза в Убежище цветет махровым цветом? Любой новичок, как только поймет, в чем дело, попытается удрать, и снова придется убивать – просто чтобы сохранить статус-кво.
Забыв о тлеющей в пальцах сигаре, Робинзон уставился перед собой невидящим взглядом. Он не мог избавиться от лишающего присутствия духа ощущения, что его мир рушится, как карточный домик, и ничего исправить уже нельзя. А ведь все было более-менее сносно, до того как взбунтовался Грешник. Вот же неблагодарная мразь! Семнадцать лет прожил здесь с семьей, как у Христа за пазухой. А кто привел на все готовое? Он, Храмовой. И чего дернуло на побег? Девке своей захотел лучшей жизни? Да нет ее нигде, этой лучшей жизни. Везде паршиво, что в метро, что здесь… Но нельзя его было отпускать. Поляков – палач, расчетливый, хладнокровный. И памятливый. Он слишком много знал о делишках Храмового, об устройстве и обороне убежища, и эту информацию он мог дорого продать любителям поживиться за чужой счет, а таких среди группировок в метро немало. Надо было его убить гораздо раньше, как только у Насти возникли первые подозрения по поводу намерений Фионы. Но он оплошал, не прислушался. В кои-то веки не доверился своей интуиции, думал, что она преувеличивает, – сестра никогда не любила Полякова, все время с ним как кошка с собакой…
И теперь Настя погибла.
Храмовой поднял тяжелую от усталости голову, снова посмотрел на пленницу, с трудом заставив себя не отводить взгляд. Эта девка и его самого пугала до глубины души, не только подручных. Башка забинтована, как у Коляна, но марлевые тампоны, державшиеся на пластыре, с виска и щеки сорваны, открывая кровоточащее после ожога мясо. Видно, как дергаются кровеносные сосуды. Ни ресниц, ни бровей, да и волосы огонь сожрал почти все. Только глаза и остались прежними на обезображенном лице – злая пронзительная зелень. Одежда с чужого плеча, на несколько размеров больше, чем нужно, на Фионе висит, как на чучеле, вся правая сторона от шеи до бедра тоже пропиталась кровью. Это уже ее собственная заслуга – «потекли» потревоженные побегом ожоги. Вот же упрямая сука! Как ей только хватает сил так держаться? Большая потеря крови при таких ранах пленнице не грозила – он и прижигал, чтобы побольше причинить боли, а не для остановки кровотечения.
Так и хочется выколоть девке эти паршивые зенки, лишь бы не смотрела в его сторону. Следит за каждым движением, точно дикая кошка. И улыбается разбитыми, безобразно распухшими губами. Пожалуй, эту тварь он уже никогда не захочет, даже если зараза вдруг пройдет сама собой, и все раны бесследно заживут. И надо бы ее кончить, но что-то мешает. Если Грешник в самом деле заразился, то не дай бог он доберется до Убежища в таком виде… Подручным все знать не обязательно, байки о демонстрации власти их вполне удовлетворили, но Храмовой уничтожал зараженных не только по этой причине. Он знал, на что они способны в активную фазу, пока зараза еще не сожрала их организм окончательно. По сути, все оставшиеся в живых существуют в убежище взаймы, благодаря его, Робинзона, своевременно проведенным чисткам.
Нападение сына, как это ни досадно признавать, из той же серии. Как ни тяни, это же его плоть и кровь, но, видимо, принимать неприятное решение все-таки придется. Причем в ближайшее время. За ним больше некому присматривать и ухаживать. Господи… к чему вообще вся эта возня? Женщина, которую он любил, – мертва. Сын умирает. Убежище – это его жизнь. Что толку от всего этого добра, которого на складах хватит еще лет на двадцать спокойного прозябания, если здесь больше нет никого, кого бы он любил? Если в душе – лишь гнетущая усталость и пустота…
Ну, опять начинается.
Робинзон встряхнул головой, прогоняя тяжелые мысли. Затянулся сигарой, выпустил густое облако дыма, хоть на время перебивая ароматом табака вонь паленой плоти и запах крови. Если есть хоть малейший шанс, что Грешник все-таки придет сюда… Серёга Поляков должен заплатить сполна. За смерть Насти. Так что к чертям собачьим минутную слабость! Не время еще расклеиваться. Еще посмотрим, кто кого.
Успокоившись, он уже жестко глянул на Фиону, безотрывно наблюдающую за ним из-под прищуренных век.
– Все еще не хочешь, чтобы я остановился, милая? – Робинзон растянул сухие губы в привычной усмешке. Вижу, нет. Ну, как пожелаешь. Сейчас перекурю, и продолжим художественную вырезку на другой ноге. Там еще целых пять симпатичных пальчиков…
– Может, того, хватит с нее, Паша? – неуверенно спросил Микса, топчась на пороге с таким видом, словно оружие жгло ему руки. – Давай кончим, чего мучить зря…
И тут Фиона вдруг выгнулась дугой с такой силой, что приподнялась на койке от пяток до макушки. И захохотала. Громко, издевательски. Торжествующе. Девка хохотала так, что у Робинзона кровь застыла в жилах. Он ошеломленно вскочил, припоминая, куда отставил оружие. Неужто крыша все-таки поехала?
– Паша, какой же ты придурок… – рухнув обратно, хрипло выдавила Фиона. – Своей жалкой бравадой иди пугать детей! Ты считаешь, что мы предали тебя, но все совсем наоборот. Ты! Ты предал нашу семью после стольких лет верной службы! Ты присвоил себе право решать за нас нашу судьбу! Все, что мы хотели, – просто уйти из твоего паршивого убежища, мы никому не собирались причинять вреда. Но ты заставил нас остаться! Меня, маму… Отца. Он уже здесь, Паша. Он пришел за тобой!
И девка снова зашлась хохотом.
Запоздалое озарение от ее слов ударило ледяным ознобом по всему телу. Робинзон с неожиданной для себя силой отшвырнул с дороги, словно сопливого пацана, грузного Миксу, рявкнув, чтобы следил за коридором, и бросился к столу в кабинете. Рывком развернул ноутбук. Выхватил взглядом среди множества изображений, выведенных с нескольких установленных в коридорах видеокамер, нужное. Ударил по клавише, раскрывая на полный экран.
Увиденное на миг лишило дара речи.
Девка не соврала. Вот почему эта тварь так долго держалась – знала, что помощь близко.
К ноуту были подключены звуковые колонки, но картинка почему-то шла беззвучно, наверное, опять слетели программные настройки или драйверы, как с этим древним барахлом было уже не раз… Фокус наблюдения видеокамеры не давал полного обзора, но и того, что он видел, хватало, чтобы похолодеть до кончиков ногтей.
В коридоре кипел совершенно бесшумный и оттого еще более страшный бой. Его люди отчаянно сражались с каким-то мужичьем, невесть как оказавшимся в его владениях. Нападающих было меньше, но его люди гибли один за другим, а враги дрались, словно заговоренные, – их не останавливали ни ножевые удары, ни пули в упор. Нет, вот один упал с развороченным черепом, а вот и второй рухнул с простреленной шеей, брызгающей фонтаном крови. Вспышки автоматных выстрелов, раскрытые в яростных криках рты, неузнаваемо перекошенные ужасом лица, мелькание рук и оружейных прикладов бойцов, схватившихся врукопашную. Безумный танец тел. Автоматные очереди били в живую плоть и полосовали стены, пространство коридора быстро заволакивало пылью от выщербленной штукатурки…
Грешник!
Взгляд Робинзона лихорадочно заметался, выискивая знакомое лицо.
Но среди кипения битвы Грешника он не нашел.
А значит, палач уже шел сюда.
Как же он это пропустил? Почему ничего не услышал ни он, ни Колян с Миксой? Это ведь не так далеко, и стрельба должна быть слышна. Глаза Робинзона расширились от пугающей догадки. Он резко обернулся, уставившись через комнату и коридор на пленницу. Она уже не смеялась, упала обратно на койку и пристально смотрела на него. В зеленых злых глазах девки читался приговор. Фиона! Это она! Она заставила его не услышать. Заразные способны на многое…
Громкий звук удара, раздавшийся в кабинете среди этой неестественной тишины, едва не заставил его позорно вскрикнуть. Храмовой резко поднял голову, оторвав взгляд от экрана ноутбука. Дверь в комнату, где находился Андрей, запертая на ключ, снова содрогнулась от мощного удара изнутри. Храмовой точно знал, что, кроме его сына, там нет никого, но из спальни словно пытался вырваться наружу неведомый монстр, намного сильнее истощенного болезнью восьмилетнего мальчишки. И этому существу было невдомек, что дверь открывается внутрь спальни, оно рвалось напролом. Снова удар. Затрещало дерево, зона вокруг замка пошла трещинами и щепой.
«И это тоже ты, Фиона? Заставляешь безумствовать моего сына, безжалостная сука? Или я просто опоздал, и все свершилось само собой – то, чего я так боялся?»
– Паш, а что это тут… – Микса, заглянувший из коридора в кабинет на подозрительный шум, поперхнулся вопросом. На его глазах от очередного удара дверь вспучилась посередине треснувшими досками, блеснул, высовываясь из трещин, метал искореженного замка. – Ёпт, Паша, да чего происходит-то?!
– Микса, прикончи девку! – заорав, Робинзон выхватил из кобуры пистолет, передернул затвор, навел на дверь, все еще колеблясь.
– Так это… а тут чего делать-то? Ты один-то спра…
«Оружейник» поперхнулся – рука Храмового дернулась, и пистолет уставился темным зрачком ему в лицо.
– Быстрее, сучий потрох, шевелись!
Клацнув затвором автомата, Микса мигом слинял – куда только медлительность подевалась.
Удар. Кусок доски вывалился из дверного полотна. В дыру просунулась бледная костлявая лапа, слепо пошарила вокруг дыры, оставляя на дереве глубокие отметины длинными изогнутыми когтями. Исчезла. «Стреляй, ну же! Стреляй!» Палец, давивший на спусковой крючок, дрожал от напряжения, но почему-то никак не мог дожать. По лбу Робинзона градом бежал пот, заливая глаза. Не дождавшись из бытовки треска автоматной очереди, он снова заорал:
– Микса, чего медлишь, ушлепок?!
Услышав подозрительную возню, нервно повернул голову. И обнаружил, что в бытовке идет молчаливая борьба.
«Да что б вас, а с вами-то что?!»
Колян, безвольно сопевший в углу, пока длилась пытка Фионы, вдруг вцепился в Миксу, когда тот попытался переступить порог, и теперь эти двое, позабыв про болтающееся на ремнях оружие, самозабвенно душили друг друга, хрипя и выпучив глаза.
Бесполезные ушлепки!
Хочешь сделать хорошо – сделай сам.
Озверев, Храмовой быстрым шагом двинулся по кабинету, на ходу открывая огонь. Микса загораживал Коляна и поэтому словил свинца первым. Кровавые брызги выплеснулись из широкой спины увальня, и как только он начал оседать, Храмовой всадил несколько пуль в лицо второму недоумку.
Фиона, не сводя с приближающегося Робинзона пронзительной зелени глаз, уже отчаянно рвалась из пут, заставляя койку трястись и скрежетать.
«Что, почуяла свою смерть, драная кошка?! Умей ненависть останавливать – она бы остановила».
Треск материи, и правая рука девки вырывается на свободу. Она тут же хватается ею за вторую…
«Не успеешь, тварь! Но нужно наверняка, поближе, еще лучше – в упор, размозжить ей башку».
Мстительно прищурившись, Робинзон наводит ствол «грача» на голову Фионы и делает шаг в коридор…

* * *

Совершенно раздавленный случившимся, Кирпич даже не нашел в себе сил подняться.
Сидел на бетоне всего в двух шагах от проема, но наклоняться и смотреть вниз ему категорически не хотелось. Звон в голове после близкого взрыва постепенно стихал.
Ну почему так все паршиво получилось?
Кирпич шмыгнул носом, тяжко, с надрывом, вздохнул. Фёдора было жаль до слез. Классный дядька… Ни разу в его сторону косо не посмотрел, не то что некоторые на Новокузнецкой, того же Хомута взять. А как он с ним отчаянно защищал лазарет – как вспомнишь, так тепло в груди растекается…
Пальцы, сжимающие гранату, начали затекать. Фёдору хватило одной, а вот вторая так и осталась у паренька в руке, неиспользованной. Снова вздохнув, Кирпич пошарил взглядом по бетону, подобрал кольцо и осторожно вставил усики через чеку в запал. Сунул гранату в подсумок. А затем все-таки заставил себя осмотреться, преодолевая тоскливый страх. Боялся того, что увидит.
Разгром их группы и в самом деле был полный. Фёдор… Нет, о нем думать не надо. Соленый лежал возле входа, без признаков жизни. Очень хотелось надеяться, что просто потерял сознание. Не видно, дышит, или нет. Рядом валялся автомат с погнутым стволом и расщепленным прикладом.
А снаружи доносились злобные завывания клыканов, упустивших свою добычу.
Та еще обстановочка.
Услышав шорох, пацан невольно повернул голову и увидел с трудом поднимающегося Сотникова. Выглядел он ужасно. Всего один удар когтистой лапы упыря превратил его броник и разгрузку в лохмотья, а одежду – в рванину. Лоскутами висел правый рукав, пропитавшись кровью, да и сама рука болталась плетью, явно не слушаясь. Топорщилась широким разрывом куртка на груди, сквозь которую проглядывала широкая кровавая рана. И вставал искатель крайне неуверенно, пошатываясь и придерживаясь уцелевшей рукой за стену.
Кирпич знал, куда тот смотрит, не замечая собственных повреждений.
Он хорошо расслышал крик девушки. Наташка лежала где-то за его спиной, и больше всего Кирпич боялся, что девушка мертва. После такого-то удара… И тишина там подозрительная. Именно поэтому и не хотел оглядываться. Пацан снова шмыгнул носом, торопливо провел по нему рукавом куртки, наблюдая за Димкой. Сильно прихрамывая, тот двинулся в сторону девушки. Лицо, как каменное, ничего не поймешь… Когда тот прошел мимо, Кирпич все-таки не выдержал, оглянулся. И задохнулся от мгновенно накатившей радости, не веря своим глазам.
Опираясь ладонями о ледяной бетонный пол, девушка пыталась привстать. В лице ее не было ни кровинки, волосы разметались, а из страшно изувеченной ударом когтей голени, белея сквозь прорванную штанину, виднелась кость. Открытый перелом… Но она оказалась жива! Кирпич даже не заметил, как оказался на ногах – словно пружиной подбросило. Какой же он дебил! Девушка жива и нуждается в помощи! Немедленно!
Пацан уже хотел кинуться к этим двоим, но, перехватив предостерегающий взгляд сталкера, замер. Не потому, что этого типа он побаивался. Просто понял, что мешать им сейчас нельзя. Димка Сотников справится и сам. Это ведь его девушка…
Сталкер наконец добрел до Наташки. Тяжело опустился на колени рядом. Удержал ее от новой попытки привстать, прижал плечом к своей груди, заставил замереть. Кирпич видел, что на лице девушки блестят слезы, и прямо физически ощущал ее боль. Он отдал бы все, чтобы эту боль испытывал сейчас он, а не она. И невольно стиснул кулаки, переживая за нее всей душой.
– Не успела, – донесся тихий голос Наташки. – Слишком поздно почувствовала…
– Ничего, Наташ, все… нормально. – Лицо Сотникова дрогнуло и исказилось – он явно старался справиться с собственной болью, но получалось плохо. – Ты держись. Ты же можешь себе помочь. Не трать силы на меня. Не вздумай. Я… я сейчас перевяжу… Вот только найду, чем…
Кирпич лихорадочно зашарил взглядом по полу, увидел чей-то рюкзак, хотел кинуться, но следующие слова девушки снова заставили бросить затею на полпути.
– Нет у нас на это времени, Дима. Мы еще не закончили.
– Ну уж нет! – ожесточенно проговорил сталкер. – Хватит! Плевать на Грешника. Мы проиграли эту чертову гонку! Я не хочу тебя терять. Баста! Закончили!
– Так нельзя, Дима… С нас это началось. Нам… Ты знаешь, о чем я. Мы можем это сделать вместе. Еще можем. Он уже возле Фионы. Совсем рядом. Его еще можно остановить. Если ты не готов, я это сделаю сама…
– Я тебя здесь не брошу одну, ты это знаешь. Наташ… Ты ведь сама говорила, что это место не для нас. Если попытаемся еще раз… Они нас не отпустят.
Кирпич не понимал, о чем они говорят, но его сердце прямо разрывалось от жалости. Он понял главное – происходит что-то серьезное, то, что может привести к гибели этой девчонки, от которой он был без ума, и этого парня, к которому он за время пути проникся искренним уважением.
– Кто не отпустит?! – невольно вырвалось у Кирпича.
Он тут же пожалел, что вмешался – повисла напряженная пауза.
Продолжая стоять на коленях, сталкер все же обернулся, чуть сместив корпус. И Кирпич увидел лица обоих – парня и девушки. Белые, как мел. С темными провалами вместо глаз. С ними происходило что-то страшное. Непостижимое. Кирпич невольно шагнул назад, поддавшись инстинкту.
– Души мертвых, пацан, – мрачно ответил сталкер.
– Им не нравится, когда по их миру шастают живые, – добавила Наташка, улыбнувшись Кирпичу.
Ее улыбка выглядела вымученной, но такой спокойной и доброжелательной, что у пацана слезы навернулись на глаза. Он не понимал, о чем они говорят, но по их взглядам совершенно отчетливо чувствовал – не время для праздных вопросов. Потому что так смотрят, когда прощаются. Навсегда.
– Ребят, а может, не надо? – неуверенно спросил юный следопыт.
– Надо, салага, – устало вздохнул Сотников. – Надо.
– Черт, а как же нога, я сейчас…
Кирпич снова кинулся к рюкзаку, рванул горловину, лихорадочно зашарил по содержимому. Не то… И это не то, где же эта чертова перевязка…
В помещении вдруг стало темнее – лампочка под потолком мигнула и начала тускнеть, но следопыт, поглощенный занятием, не обратил внимания. Ага! Нащупав наконец сверток, он выхватил его из рюкзака и вскочил, вскидывая голову.
От увиденного его словно ударили под дых, а стриженые волосы встали дыбом. Сверток выпал из пальцев, мягко шлепнувшись на бетон, но Кирпич этого не заметил – широко раскрытыми от ужаса глазами он смотрел, как фигуры парня и девушки тают. Тьма сгустилась вокруг них, обволакивая, словно одеялом, и стирая очертания их тел; воздух дрожал.
Это продолжалось всего несколько секунд, и они пропали.
И сразу рассеялась тьма – лампочка вспыхнула с прежней силой.
Кирпич обнаружил, что пятится, лишь когда споткнулся о Соленого. Растерянно оглянувшись, обессиленно опустился рядом, прислонился спиной к мешкам, сквозь которые дуло ледяным ветром. От пережитого страха мутило так, что казалось, он вот-вот хлопнется в обморок. Вот тебе и поход… Теперь он остался совсем один. И как быть? За барьером из мешков все еще беснуется стая клыканов, а если податься в убежище, в поисках помощи, то где гарантии, что он не схлопочет пулю? Черт, так нечестно! Все его бросили!
Хотя… Пацан присмотрелся к Соленому – ага, вон жилка на шее бьется. Дышит. Значит, еще жив…
Так, надо взять себя в руки. Оспа часто повторял прописные истины, вдалбливая в его башку – паника на поверхности превратит тебя в мертвеца вернее, чем зубы какой-нибудь твари. Первым делом надо собрать оружие и снаряжение, а уж потом можно подумать, как отправиться домой. На Новокузнецкую. Да и с Соленым надо что-то делать – вон как рука нехорошо выглядит. Кирпича не учили, как вправлять переломы и вывихи, значит, нужно заставить сталкера очнуться. Наверняка что-нибудь подскажет, он же более опытный.
Первым делом юный следопыт подобрал автомат, валявшийся возле снаряжения, затем натянул на порядком замерзшую голову вязаную шапку. Мелькнула мысль развести костер, да ведь не из чего…
Шаги он услышал не сразу. Топ. Секундная задержка. Топ.
Кто-то медленно, явно через силу поднимался по лестнице.
Затем слух уловил тяжелое, надсадное дыхание.
Дрожащими руками пацан проверил, в каком положении предохранитель, поднял автомат, направив стволом на проход. Нервно оглянулся, услышав шелест: Соленый пришел в себя и, привстав, знаками показывал ему, чтобы передал оружие. Кирпич мотнул головой: ну уж нет! Что тот сможет сделать с одной рукой? Да ничего!
Очередной шаг, и…
И из проема показался взъерошенный человеческий затылок.
Кирпич с несказанным облегчением перевел дух. Спохватившись, опустил ствол автомата и радостно переглянулся с Соленым.
Фёдор через силу преодолел очередную ступеньку. Теперь его голова торчала из проема целиком. Еще шаг. Снова остановка, чтобы отдышаться. Все его лицо алело ссадинами, словно Кротов только подрался с армией кошек. Нашарив обоих выживших мутным от контузии взглядом, челнок кивнул и сиплым голосом выдал:
– Ну вы оба и везунчики, парни! А вот я больше на поверхность ни ногой. Фу-ух… Спрячу свой зад на Бауманке, дай только вернуться… Мне этого приключения на всю оставшуюся жизнь хватит, а этот сраный упырь теперь будет являться в кошмарах…
– Знаешь, Федь, ты просто не умеешь его готовить, – Соленый вытер рукавом кровь с разбитых губ, поморщился – саднило изрядно. – Говорят, у него печень вкусная.
Фёдор аж поперхнулся:
– Что-о?!
Кирпич неожиданно для себя засмеялся. Не тонко и заливисто, как раньше, а хриплым, незнакомым для себя смехом. По лицу мальчишки текли слезы, а он смеялся и не знал, как остановиться.
– Чего это с ним? – недоуменно спросил Кротов.
– Не обращай внимания, это нервное, – невесело усмехнулся Соленый. – Ты как выжил-то, чудила?
– Как, как, – незлобиво проворчал Фёдор, обводя помещение подслеповатым взглядом. – Каком кверху. Под лестницу скатился. Чуть руку мне не откусил, укурок, когда ему гранату в глотку запихивал… А где Наташка с Димкой?
Кирпич поперхнулся. Ноги подкосились, и он наконец хлопнулся в обморок.

* * *

По-змеиному неуловимо мелькает сталь. Вскрик. Пистолет выскальзывает из пальцев, запястье густо окрашивается красным. В следующий миг Грешник хватает Робинзона за руку, одним движением выдергивает в коридор, свирепо бьет в лицо локтем. Хрустит сминаемая переносица, и Храмовой, опрокинувшись на спину, замирает, оглушенный ударом, словно раздавленный жук.
Грешник стоит над распростертым телом, впившись в лицо противника жестким взглядом. И с трудом узнает того, кто еще несколько дней назад был Робинзоном. Старая развалина с изуродованным неприглядной раной лицом, испещренном морщинами и пигментными пятнами. Как можно было бояться это ничтожество?
Вот он, момент, которого он так долго ждал. К которому так долго шел, оставляя позади себя трупы. Почему же он ничего не чувствует? Где торжество справедливости? Где сладость мести? Лишь сосущая пустота в душе, требующая заполнения, и иссушающий голод, рвущий его изнутри на части, выворачивающий душу, пробуждающий все темное, что только может таиться в человеке…
Робинзон шевелится, приходя в себя. Находит его мутным от боли взглядом. В его глазах Грешник видит свое отражение: рослый мужик с иссеченным порезами и царапинами, залитым кровью лицом. Куртка и штаны тоже вспороты ножевыми ударами, пробиты пулями и, словно серой мукой, присыпаны бетонной пылью. После всего, через что он прошел, сил осталось немного, но хватит, чтобы добить…
Он делает шаг к Робинзону, поигрывая ножом.
Громкий треск. Низкий горловой рык. Быстрые удары лап, приглушаемые ковролином. Грешник делает быстрый шаг назад, стремительно вскидывает руку. Существо, вылетевшее из кабинета, насаживается грудью на лезвие «Карателя». Поляков равнодушно стряхивает его, смотрит, как тощее тело в остатках изорванной одежды бьется в агонии рядом с Робинзоном. По заострившимся зубам на раздавшихся вширь челюстях стекает вязкая слюна, в темных глазах медленно гаснет огонь. Эту «батарейку» он использовать не сможет, пацан уже обратился, исчерпал свои ресурсы сам, не оставив ему ничего.
Но есть еще одна «батарейка». Та, что сможет утолить убивающий его голод.
Грешник медленно поворачивается к бытовке.
Израненная дочь, прихрамывая и оставляя на полу кровавые следы, идет к нему неверным шагом. Он чувствует радость, ярко полыхающую в ее душе. Она счастлива в этот момент, счастлива, что он выжил. Что они выжили оба. Дочь и отец. Безумная близость бьющей от нее энергии пронизывает его тело дрожью, захлестывает сознание.
Он не сможет сказать себе «нет».
Не сможет.

– Остановись, Поляков.
Незнакомый мужской голос, донесшийся по коридору как шелест ветра, заставил Грешника злобно оскалиться. Ну что еще! Как кто-то мог выжить там, где он прошел, словно коса смерти?! Резким движением подхватив с пола пистолет Робинзона, Сергей обернулся, вскидывая руку. И непонимающе замер, на несколько томительных секунд забыв о своей мести, терзающих тело ранах, сжигающем его голоде, и пальце, застывшем на спусковом крючке.
Что за чертовщина…
В нескольких метрах от себя он увидел в коридоре странную парочку. Молодой парень лет восемнадцати стоял на коленях, поддерживая сидевшую на полу девчонку, прижавшуюся к нему спиной. Судя по состоянию их истерзанной и окровавленной одежды, они только что участвовали в жестокой схватке. Поляков встряхнул головой, снова всмотрелся. Что-то странное творилось с его зрением – этих двоих он видел, как черно-белую фотографию. Даже их кровь на одежде выглядела черной. Поляков не помнил таких противников среди бойцов убежища. Тех он всех знал в лицо, а этих двоих видел впервые. Но стоило всмотреться в их лица, и узнавание потекло в него информационным ручейком. Сработали способности узнавать подноготную у кого угодно.
«…Детишки Сотникова, главы Бауманского Альянса. Мутанты хреновы…», – подтверждая догадку, шепнул в сознании призрачный голос Фиксы.
А ведь он планировал вернуться в метро, чтобы найти их и хорошенько расспросить, что именно они с ним сделали. Как же они оказались здесь?!
И вдруг понял – они пришли именно за ним.
– Остановись, Сергей, – на этот раз заговорила девушка. Серые потрескавшиеся губы даже не шевельнулись. Бледное как мел лицо. Серые взлохмаченные волосы. И голос бесплотный, как у призрака.
– Ты должен, Поляков, – медленно кивнул парень. – Она твоя дочь. Сопротивляйся.
Они знали его имя. Так же, как он знал их имена. Они были такими же, как он – измененными. И все же другими. Их сила была спокойной, в ней не было перехлестывающего через край безумия, которое Грешник чувствовал в себе. И у него не было над ними власти.
Мучительно застонав сквозь стиснутые зубы, Сергей обхватил руками голову – в череп вонзались молотки боли, казалось, дробя кости. Металл «Грача» в правой руке глубоко вдавился в висок, но Грешник этого не замечал. Он оказался прав – отсрочка вышла небольшой, и безумие его наконец настигло, чтобы взять плату за предоставленную возможность. Возможность мести. Боль требовала новой жертвы, а эти двое ему ничем не могли помочь, они были лишь досадной помехой. Они не отнимут у него добычу…
Добычу?! Дочь – его добыча?! Та, кого он рвался спасти изо всех сил, не жалея ни себя, ни людей с Новокузнецкой? И что, вот так все и закончится?! Даже сейчас он окажется палачом до конца?! Нет! Лучше умереть! Он не может остановить себя сам, но эти двое…
– Идите к дьяволу!
Он резко выбросил вперед руку и нажал на спусковой крючок «Грача», целясь в голову Сотникову. Выстрела не последовало – пистолет таял в пальцах Полякова, растворяясь туманной дымкой. Еще миг – и от него не осталось и следа.
– Жаль. Мы так надеялись, что ты будешь с нами.
Кто это сказал – парень или девчонка?!
Все вокруг начало стремительно меняться. Свет лампочек потускнел, сдаваясь под неумолимым натиском сумерек, потускнели краски. Стены коридора растворялись, пока не сгинули совсем, пространство раздалось вширь. Грешник попытался вдохнуть, и не смог – воздух исчез. Пропали запахи и звуки. Он чувствовал лишь тяжелые быстрые удары сердца, еще не отошедшего от выплеска адреналина. Ярость, навеянная боем, застыла внутри, словно муха в янтаре. Ему оставалось лишь стоять и смотреть, как реальность вокруг него продолжает распадаться, заполняясь дышащей, живой тьмой.
Откуда-то он знал, что это обязательно случится.
Ему снова снились черные сны – наяву. Снился ад, из которого он вышел мстить.
Теперь он знал, что в этой пустоте и тьме он не одинок. Мир мертвых всегда плотно населен – душами умерших. Они уже проступали из тьмы серыми бесплотными силуэтами. Прервав хаотичное движение без начала и конца, останавливались и оглядывались. Обретали лица, возраст, личную историю. Мужчины и женщины, дети и старики. Они почуяли живого в своем обиталище.
И эти двое – они тоже провалились в этот ад, изменившись до неузнаваемости.
Грешник видел их бесплотные силуэты, словно наполненные внутренним светом. Он посмотрел на свои руки – его оболочка тоже стала неосязаемой тьмой, светилась только сеть кровеносных сосудов и капилляров. И ярким сгустком горело сердце, перекачивая по сосудам свет.
Призраки подступали все теснее. Они тянули к нему бесплотные руки. Со всех сторон доносились зловещие шепотки, в которых звучал гнев. Грешник вдруг увидел знакомое лицо, изуродованное шрамом – Хомут-младший. Взгляд заскользил, на секунду останавливаясь на каждом призраке. Он знал их всех – тех, кто сейчас подступил ближе остальных. Именно он оборвал жизнь каждого из них. Худощавый Заика. Рослый Горелка. Коренастый Учитель. Медлительный Увалень и прямой как палка Жирдяй. Неопрятный завхоз Головин. И десятки других лиц. Их было так много, что всех имен он уже не помнил.
А потом из тьмы возник и приблизился какой-то рослый старик с изможденным лицом, в котором смутно угадывались знакомые черты… Этого он точно не убивал, но… Грешник перевел взгляд на девушку – та уже взволнованно пыталась встать, и парень ее подхватил, помогая подняться, удерживая на руках. Губы девушки шевельнулись:
«Отец?!»
«Ваше время еще не пришло, дочка. Уходите. Мы здесь закончим сами».
Старик взмахнул рукой, словно пытался отбросить что-то невидимое, и светящиеся силуэты измененных сгинули, погасли.
Теперь Грешник остался среди мертвецов один. Он помнил, как голод заставлял его метаться в поисках пищи в этом мире при первом появлении, и как призраки умерших, не успевая уклониться с его пути, с беззвучным криком вспыхивали и исчезали, сгорая дотла. Этот цирк загробных уродцев не представлял для него опасности. Реальную опасность несли лишь те двое, но и их уже нет.
«Ну и что вы можете мне сделать, что?! Как вы меня остановите?!»
Суровый старик шагнул ближе.
Кулак Грешника рванулся к нему и тут же замер – в запястье вцепилось сразу несколько рук. Какого черта… Этого не может быть! А призраки уже сомкнулись вокруг него плотным кольцом, обхватив плечи, руки, шею с такой силой, что он не смог даже пошевелиться.
«На любую силу найдет еще большая сила, Грешник», – насмешливо шепнул щербатым ртом Фикса.
Старик – глава Бауманского Альянса Сотников – протянул костлявую руку и погрузил ее в грудь пленника. Обхваченное призрачными пальцами сердце Сергея Полякова сжалось от ледяного прикосновения. Огонь, текущий в его крови, побежал по призрачным венам старика, наполняя их светом, а сердце измененного начало тускнеть.
Сотников-старший пил из него жизнь, вытягивал так же, как сам Сергей это делал с живыми!
И Грешник завыл – обреченно, смертельно раненым зверем, чувствуя, как стремительно уходят его силы. Безумный голод растворялся, исчезал вместе с жаждущей плотью…
А затем боль, которая терзала его каждый миг с момента перерождения, наконец ушла.

Эпилог

Последнее тело вынесли уже незадолго до рассвета.
Уложили рядком прямо в снег, перед проходной. Решено было сжечь всех на следующую ночь. Топлива хватало: деревья в округе разрослись густо, да и с запасами солярки местные тоже не бедствовали. Так что погребение выйдет приличным. И зверье на запах мертвечины не сбежится – после братского костра мало что останется.
Дмитрий Сотников в убежище не торопился.
Он сидел на расчищенной от снега металлической скамье, за столом, где раньше останавливались бродяги. Метель закончилась еще несколько часов назад, теперь с неба падали лишь редкие снежинки. Ветер утих. Тишина стояла оглушительная. Мороз минус пятнадцать, но холода он не чувствовал. В спину бил ослепительный свет прожектора, выхватывая из мрака тела четырнадцати погибших, и Димка, глядя на их умиротворенные лица, чувствовал странную зависть. Эти уже все свои земные дела завершили, ничего и никому не должны. А ему еще только предстояло впрячься в лямку. Возможно, на многие годы вперед. Но разве не этого он сам и желал? Независимости от метро? Вот она – независимость. Он ее получил. Да уж, прав был Фёдор, когда говорил: бойся желаний, они могут осуществиться. Вот теперь и думаешь – по силам ли окажется ноша, которую взвалил на свои плечи? Виктор Викторович Леденцов, к примеру, с такой ношей не справился, предал. С другой стороны, не попробуешь – не узнаешь. По крайней мере, он больше не плывет по течению. Это убежище – подходящее место, чтобы организовать базу для измененных. Хорошая защита, удаленность от людей. Да и сторонников у него теперь гораздо больше, чем раньше. Есть с чего начинать. А уж закрепившись, набрав силу, можно заняться и спасением людей в метро. И не только. Еще предстоит наладить партнерство с бродягами. Побывать там, где они обитают…
Эта ночь порядком вымотала всех, кто работал на поверхности.
До того, как восстановили пугачи, наружу, конечно, никто и не думал соваться. Пугачи включали дважды – первый раз сразу, как наладили их работу, чтобы выгнать все зверье с территории затворников. Второй раз – чтобы отогнать тех, кто вздумал вернуться. Больше помех не было. Голод взял свое, звери отправились рыскать в поисках более легкой поживы. После этого несколько затворников, из мужиков покрепче, занялись восстановлением ограждения периметра. Еще несколько – выносом трупов.
К утру все ушли, опасаясь зари…
За спиной заскрипел снег.
Димка не обернулся – и так знал, кто пожаловал.
Фёдор молча присел рядом на скамью, закурил. Выглядел старый приятель крайне устало. Его лицо осунулось, под глазами залегли тени. Димка знал, что под одеждой Кротов перемотан бинтами, как мумия, и почти каждое движение заставляло его морщиться от боли. Граната, прикончившая упыря, лишь чудом не забрала жизнь челнока, но мелкими осколками все-таки приласкала. Хорошо еще, что посекло хоть и болезненно, но ничего всерьез не задело. Другого специалиста по компьютерам в убежище не сыскать, а его знания очень пригодились.
В той драке всем из отряда Сотникова досталось основательно. Правое плечо у Димки, после того как вправили выбитый сустав, почти утихло, но ссаженная до мяса кожа на груди и животе дико ныла под плотным корсетом из бинтов. Наташка еще долго не сможет ходить – открытый перелом так быстро, как хотелось бы, не зарастишь. Кирпич, хоть и контуженный, участвовал в общих работах наверху наравне со всеми, а вот Соленый со сломанной рукой отлеживался в лазарете вместе с остальными ранеными. В этой маленькой войне из новокузнецких выжил только один человек. Из затворников, участвовавших в схватке, – трое. Если бы ни Наташа, скорее всего и их не удалось бы спасти. Вытянула бедолаг с того света, а теперь сама набиралась сил, на собственное лечение. Да и с Фионой тоже все непросто – ожоги, покалеченная ступня и зараза в крови – так здесь называли «быстрянку».
То, что у Фёдора есть талант к электронике, Димка и не подозревал. А знания его оказались бесценными. Кротов часа три колдовал с паяльником, под руководством Фионы заменяя разбитые платы «пугачей» на запасные, а потом еще и системой видеоохраны занялся – разместил видеокамеры иначе, чтобы получить охват не только коридора, но и всех стратегически важных точек в убежище – лазарет, мастерские, оружейка, столовая, внутренний двор на поверхности. Димка понятия не имел, как все это функционирует, но – работало. Местные хоть против смены власти и не возражали, но на первое время за всеми придется присматривать.
– Рассказывай уже, Федь, не просто же так пришел, – тихо заговорил Дмитрий, нарушив затянувшееся молчание.
– А что рассказывать? – Кротов усмехнулся. – Ты и так все знаешь. Если ты о штабе спрашиваешь, то он к заселению готов. Все, что нужно, настроил, как пользоваться – покажу. Кабинет Робинзона к твоим услугам.
– Собрание провели?
– Провели. Пока всех, кто был не занят на поверхности, в столовку согнал, семь потов сошло. Надо бы тут систему общего оповещения придумать, что ли. – Огонек вспыхнул ярче. Затянувшись последний раз, Кротов, не глядя, вдавил окурок в снег. И тут же потянулся за следующей папиросой. – Знаешь, странный тут народ. Зашуганный. Слова не выжмешь. Друг на друга постоянно косятся, ждут, пока кто-то за всех выскажется. Пока разговорил…
– Понял уже, понял. Семь потов сошло. Федь, ни ты, ни я не железные. Давай вкратце.
– Ладно. Окончательно еще не решили – но главой убежища, скорее всего, будет Фиона. Про тебя пару слов тоже сказали, но ты для них совершенно незнакомый перец. Ты их тоже пойми – отучил их Грешник решать самостоятельно за два десятка лет. Пусть подумают. Привыкнут к мысли, что все изменилось.
– Меня это устраивает. Фиона заслужила это место больше, чем я. По Робинзону что решили?
– Заперли пока в бытовке, под охраной. Недовольны им многие, но желания приговорить его к «вышке» никто не высказал. Привыкли к нему. Благодарны уже за то, что все еще живы. Рабские души.
– Может, так и лучше? А их души… Раскрепостим, дай только время. А что насчет Робинзона думает Фиона?
– Сказала только, что его методы перенимать не собирается, пусть живет, сколько сможет. Но если решит повеситься – останавливать не станет. Но это вряд ли, не повесится. Он не в себе. Никого не узнает. Бормочет что-то бессвязное.
– Меня это не удивляет. Он все потерял, и старые порядки уже не вернутся. Желающих уйти в метро много?
– Да нет их, желающих, – досадливо покачал головой Фёдор. – Совсем. Видимо, последними такими были Грешник с семьей, а остальных Паша Храмовой вывел как класс. И теперь мы плавно переходим к другому вопросу, который меня сейчас волнует больше всего: как я теперь доберусь домой, Димон? Мне же идти не с кем. Соленый решил остаться с тобой, пока рука не заживет. Кирпич тоже не торопится обратно на Новокузнецкую, запал на Фиону, как кошка на валерьянку…
– На Фиону? Не на Наташу?
– Очередная любовь с первого взгляда. Млеет при одном упоминании ее имени. Краснеет как рак и заикается. Может, его после Охотника так перемкнуло? Или контузия сказалась? Башкой-то он крепко приложился, когда с квадра вверх тормашками летел…
– Как удивительно быстро могут меняться привязанности, – Дмитрий хмыкнул. – А может, все гораздо проще, Федь? Наташка уже занята, а Фиона – нет.
– А может, просто жалелка включилась, учитывая ее травмы. Слушай, ты от темы не отвлекайся. Могу понять, почему ты с Наташкой решил остаться здесь, но мне-то как быть? Мой дом – на Бауманке. Меня жена ждет.
– Что-нибудь придумаем. Пока Наташа не поправится, я ее одну не оставлю. Да и сам я не в форме для путешествий. Но я тоже заинтересован в твоем скорейшем возвращении, Федь. Оружие и боеприпасы нам понадобятся, и очень скоро. Думаю наше предложение Каданцева заинтересует. Знаю, что с людьми у него негусто, но территорию затворников необходимо как можно быстрее закрепить за Бауманским Альянсом. Сам понимаешь, пока убежище не принадлежит ни к одной из группировок метро, оно будет считаться нейтральным, и немало желающих найдется хапнуть его богатства раньше других. Право на собственную жизнь придется доказывать еще неоднократно – и силой убеждения, и силой оружия. Кстати, бродяги обещали вернуться через несколько дней. Вот с ними в метро и уйдешь, если раньше ничего не придумаем.
– Ты сам говорил, что они никого с собой не берут.
– Не переживай, я умею убеждать, договорюсь. А пока отдохнешь и подлечишься. Нам всем это не помешает. Кроме того, думаю, что по твоему профилю тут работы еще найдется немало.
– Да я, в принципе, не против. Я же не говорил, что хочу уйти с концами. Мне и самому интересно, что тут у вас получится. Но мне Дарью нужно повидать. Димон… Ты точно уверен, что теперь на Бауманке рулит Каданцев?
Дмитрий пропустил вопрос Фёдора мимо ушей. Не хотел касаться больной темы. Раз он видел душу главы Бауманского Альянса в мире мертвых – значит, человек покинул мир живых. И точка. Не о чем разговаривать.
Он порывисто поднялся. Сколько ни откладывай, а пора уже двигать вниз.
– Ты идешь?
– Нет, посижу еще, – Кротов покачал головой, покосился на мертвецов. – Подышу свежим воздухом. Компания тут спокойная, никакой суеты. Не меньше твоего обдумать надо.
– Ах да, вот еще что. – Сотников вытащил из кармана плоскую пластиковую коробку, протянул Фёдору. – Люди нашли в куртке Грешника, когда обыскивали погибших. Кирпич говорит, что у него одежка с плеча Хомута, а тот любил жечь диски с компьютерными игрушками и не упускал возможности прихватить с поверхности очередной приз. Да видимо, в этот раз провести ритуал не успел.
– Странно, что Грешник его не выкинул, так и протаскал с собой, – челнок недоуменно повертел коробку в руках, разглядывая надпись. – Да мне-то эта хрень на что?
– Ноутбук у тебя есть. Будет чем заняться до возвращения бродяг.
– Не вижу смысла возвращаться к прошлому. – Фёдор еще раз взглянул на коробку, а затем без малейшего сожаления швырнул ее в снег. – Меня больше беспокоит другое, Димон. Когда я думаю о вас с Наташкой, и о том, кем вы становитесь, меня не оставляет мысль, что человеческой расе, похоже, приходит конец. Не знаешь, почему мне так кажется?
Сотников пожал плечами. Так и не ответив, отвернулся и двинулся по вытоптанной в снегу тропинке в сторону убежища.

Добравшись по подземным коридорам до нужного жилища, искатель шагнул внутрь и аккуратно прикрыл за собой дверь. Несмотря на мрак в комнате, он видел вполне сносно – тепловые контуры отчетливо показывали расположение предметов. Не зажигая света, Дмитрий поставил возле стены автомат, потихоньку стянул с себя куртку, накинул на вешалку, туда же отправил шапку. После холода поверхности, где пришлось проторчать почти всю ночь, в хорошо прогретом помещении сразу бросило в жар. Поколебавшись секунду, он стянул обувь и уже в носках бесшумно прошел к столу. Стул тихо скрипнул под его весом, Сотников напрягся, но вроде обошлось. Не разбудил. Он откинулся на спинку, закрыл глаза и постарался расслабиться.
– Рассказывай, что нового.
Голос Наташи – негромкий, с хрипотцой, заставил вздрогнуть. Искатель чертыхнулся под нос, повернул голову. Невольно улыбнулся своим предосторожностям, разглядев алевшие в темноте глаза девушки. Она лежала на кровати, укрывшись одеялом по подбородок, и пристально смотрела в его сторону.
Вот тебе и вернулся незаметно. С ее слухом и мышь незаметно не проскочит.
В этой комнате они были только вдвоем, Фиона находилась в соседней – там, где раньше спали ее родители. Сейчас сон для дочери Грешника – лучшее лекарство. В роскошном кабинете Робинзона она отказалась жить наотрез, по ее словам, очень уж там разило смертью. И Димка ее отлично понимал.
– Если проголодался, то на столе ужин, – сообщила Наташа. – Или завтрак, если учесть, что скоро утро. Женщины принесли. Правда, остыло все уже. Свет, кстати, можешь зажечь.
– Мне и так нормально.
– Закончили заделывать брешь?
– Да. Отправил всех по домам. Не сказать, что забор теперь как новенький, но постоит. Следующей ночью доделаем, укрепим, как следует. Толково, кстати, тут у них с «пугачами» устроено.
– Фёдору нашему спасибо скажи, – Наташа слабо усмехнулась. – Это он мужик толковый, с полуслова понял, что сделать и как.
– Без знаний Фионы мы бы так быстро не разобрались. Она молодец, продержалась, сколько потребовалось… Как ее состояние?
– Уже стабилизировалось. Фазы прервались. С ней все будет в порядке.
Димка кивнул, глубоко задумавшись. Почувствовав его настроение, умолкла и девушка.
Про возможные последствия Фионе объяснили, и очень подобно, но она не сомневалась ни секунды, приняла их предложение сразу. Времени у нее и в самом деле оставалось мало. Да и ее горе от потери отца было так сильно, что ей хотелось забыться любым способом. Даже таким радикальным. Они не знали, что случится, когда дочь Полякова откроет глаза. Но на этот раз предчувствия не были гибельными. Не требовали вмешательства. На этот раз все должно получиться – не так, как с Грешником.
Но на всякий случай Наташа держала «Бердыш» под рукой, и Дмитрий не сомневался, что при необходимости она его применит. Не колеблясь. И также не сомневался в том, что эта предосторожность – лишняя. Его больше сейчас заботило другое. Последняя реплика Фёдора, брошенная вслед, когда он уходил, по-прежнему назойливо крутилась в сознании. Но пока Сотников добирался до жилища, он кое-что для себя решил твердо. Никто в этом мире не совершенен, и это факт. Железобетонный. Никто не застрахован от ошибок. И это – тоже факт. Поэтому если выпадает шанс что-то изменить к лучшему, исправить, то упускать такой шанс – преступно.
«Нет, Фёдор, еще рано говорить о конце. Для человеческой расы все только начинается».
Ведь только надежда на это позволит таким, как он и Наташка, как Фиона, жить дальше.
Для себя.
И для других.

Апрель, 2013 г. 
Доброго времени суток! Меня зовут Сергей Зайцев, и я с удовольствием представляю внимаю публики мой новый роман в рамках проекта «Вселенная Метро 2033».
Когда в 2011 году вышли «Санитары», то отклики читателей порадовали – книга была встречена тепло, и у меня появилось немало друзей – как среди читателей, так и среди авторов серии. А моральная, дружеская поддержка – это всегда здорово. Тем не менее работа над «Темной мишенью», прямым продолжением «Санитаров», оказалась намного сложнее, чем ожидалось.
Причина проста. Создавать персонажей с особыми способностями всегда немного сложнее, чем описывать людей обычных. Тем интереснее для меня был знакомство с такими книгами проекта, сверхспособности в которых в той или иной мере имелись. К примеру, в «Мраморном рае» Сергея Кузнецова – мальчик-целитель. В «Страннике» Сурена Цормудяна – разумный мутант, один из главных героев, не говоря уже об антагонисте – Мозз, существе со всех сторон уникальном. В трилогии Андрея Дьякова, опять же, неизменным участником событий является мутант Дым – человек необычной физической силы, роста и цвета – самый натуральный Халк. И так далее, перечислять и приводить примеры можно долго. В каждой книге «Вселенной» – своя изюминка.
Как водится, в фантастическом произведении многое приходится придумывать с нуля, и тщательнейшим образом обдумывать эти придумки так, чтобы они совершенно естественно смотрелись в контексте, чтобы, как говорится, не торчали рояли из кустов. Такая работа отнимает очень много времени, сил, нервов. И все же это захватывающе интересный процесс, являющийся неотъемлемой частью жизни любого писателя.
Я уверен, что справился с задачей и на этот раз – не только потому, что выложился полностью, создавая новые приключения для прежних героев. В немалой степени книга получилась благодаря дружеским связям и отдельным замечательным людям, с которыми у меня всегда имелась возможность обсудить возникшие во время работы проблемы и нюансы. Была, конечно, еще одна немаловажная сложность: в Москве я бываю нечасто, поездки в основном деловые, и свободного времени на отвлеченные путешествия обычно нет. Так что сам я по тем улицам и переулкам, о которых идет речь в тексте, почти не ходил. Работая над первой книгой – «Санитарами», я задействовал на полную катушку возможности интернета. Фото– и видеоматериалов в сети, слава Богу, лежит предостаточно. Однако и это не панацея. В «Темной мишени» герои проводят на поверхности больше времени, чем в «Санитарах». Тут уж Яндексом ограничиться точно бы не получилось. Пользуясь моментом, хочу выразить отдельную благодарность за помощь: Дмитрию Боброву (Злой Бобр), за терпение и понимание: как человек дотошный, я немало помучил его уточнениями по военной тематике, а заодно, в компании с Константином Беневым, он, как москвич, произвел «разведку местности», где эти события в моей книге и происходили. Андрею Гребенщикову и Александру Бирюкову – острый ум этих ребят позволил обратить внимание на некоторые неточности в сюжете, и соответственно, вовремя все поправить. Ларисе Ворошиловой и Александру Койнову – за дотошную вычитку текста. Элоне Демидовой, Ирине Барановой и Дмитрию Ермакову – за эмоциональную поддержку, не раз выручавшую в трудные минуты, когда текст не клеился. И многим другим – огромное спасибо всем!
Все эти «кирпичики» помогли выстроить «Темную мишень».
Так о чем же эта книга? Пожалуй, в первую очередь, о личной ответственности, которую накладывает поиск своего пути в жизни. Ответственный человек осознает, что изменения к лучшему не произойдут, если он не сделает что-то, чтобы это произошло. Умение принять героем книги – Дмитрием Сотниковым – последствия своих ошибок, это ответственность зрелой личности. А желание их исправить, попытаться минимизировать причиненный вред, даже если для этого придется пожертвовать собой ради чужих, в общем-то, людей – желание, на мой взгляд, достойное и правильное.
«Темная мишень» получилась, как мне кажется, достойным продолжением первого романа. Кроме того, она органично вписалась в мир «Вселенной Метро 2033», создаваемый другими писателями. То есть, ставшие уже традиционными в книгах серии переклички/отсылки в тексте имеются, при этом я старался не впадать в крайности, не мешать байки из других книг авторов проекта в кучу, а делать отсылки органично. Все хорошо в меру. В метро Москвы 2033 года иначе, собственно, и нельзя: слишком тесно, слишком мало пространства. Роман вышел жесткий и динамичный, наполненный модным нынче «экшеном» (хотя боевые сцены – далеко не самое важное).
Я очень надеюсь, что и эта книга понравится читателям замечательной серии «Вселенная Метро 2033» не меньше, чем «Санитары». Возможно – даже больше.